Мир закона

IRSTI 10.87.51

UDC 341.461

Abubakirova Gulnur Muratbekkizi — graduate student of the Department of Criminal Law and Criminology of the Law Institute of the Kyrgyz National University named after J. Balasagyn (Kyrgyz Republic, Bishkek);

Zhandykeyeva Gulnar Esenbekovna — senior lecturer of the Department of Legal Disciplines, Q-university, doctor (PhD) (Republic of Kazakhstan, Almaty)

CONFISCATION AND RETURN OF ASSETS IN THE PEOPLE’S REPUBLIC OF CHINA: LEGAL MECHANISMS, EXPERIENCE, AND POSSIBILITIES FOR ADAPTATION IN KAZAKHSTAN

Annotation. This article examines the legal system of the People’s Republic of China in the area of confiscation and return of illegally obtained assets. It analyzes the current provisions enshrined in the Criminal Code and the Code of Criminal Procedure, as well as their application in the fight against corruption and economic crimes. Particular attention is paid to the «Quanfang» method, a new tool based on encouraging offenders to voluntarily cooperate with law enforcement agencies in order to speed up asset recovery procedures. This method combines elements of criminal procedure and international cooperation, demonstrating high effectiveness. The article highlights the advantages of this approach: reduced time and costs, simplified evidentiary procedures, and a reduced burden on the judiciary. At the same time, it notes some problematic aspects: the limited use of civil law instruments and the need to update evidentiary standards, which points to the need for further improvement of the legal framework of the People’s Republic of China. The author focuses on the possibility of adapting China’s successful practices in the legislation of the Republic of Kazakhstan, which will strengthen the national legal system and increase the level of trust in state institutions.

Keywords: quanfang, confiscation, return, assets, legislation, legal system, international cooperation, repatriation.

Әбубәкірова Гүлнұр Мұратбекқызы — Ж. Баласағын атындағы Қырғыз ұлттық университеті заң институтының қылмыстық құқық және криминология кафедрасының аспиранты (Қырғыз Республикасы, Бішкек қ.);

Жандыкеева Гүлнар Есенбекова — Q-university заң пәндері кафедрасының аға оқытушысы, (PhD) докторы (Қазақстан Республикасы, Алматы қ.)

ҚЫТАЙ ХАЛЫҚ РЕСПУБЛИКАСЫНДАҒЫ АКТИВТЕРДІ ТӘРКІЛЕУ ЖӘНЕ ҚАЙТАРУ: ҚҰҚЫҚТЫҚ ТЕТІКТЕРІ, ТӘЖІРИБЕСІ ЖӘНЕ ҚАЗАҚСТАНДА БЕЙІМДЕУ МҮМКІНДІКТЕРІ

Түйін. Мақалада заңсыз алынған активтерді тәркілеу және қайтару саласын­да­ғы Қытай Халық Республикасының құқықтық жүйесі қарастырылады. Қылмыс­тық және қылмыстық іс жүргізу кодекстерінде бекітілген қолданыстағы нормалар, сондай-ақ оларды сыбайлас жемқорлыққа және экономикалық қылмыстарға қарсы күресте қолдану тәжірибесі талданады. Активтерді қайтару рәсімдерін жеделдету үшін құқық бұзушылардың құқықтық тәртіп органдарымен ерікті ынтымақтас­ты­ғын ынталандыруға негізделген жаңа құрал — «Цюаньфан» әдісіне ерекше назар аударылды. Бұл әдіс қылмыстық процестің элементтерін және халықаралық өзара әрекеттесуді біріктіріп, жоғары тиімділікті көрсетеді. Мақалада тәсілдің артықшы­лық­тары көрсетілген: мерзімдер мен шығындарды қысқарту, дәлелдеу рәсімдерін жеңілдету, сот органдарына жүктемені азайту. Сонымен қатар проблемалық та­раптар да атап өтіледі: азаматтық-құқықтық құралдарды шектеулі пайдалану және дәлелдеу стандарттарын жаңарту қажеттілігі, бұл Қытай Халық Республикасының құқықтық базасын одан әрі жетілдіру қажеттілігін көрсетеді. Автор Қытайдың та­быс­ты тәжірибелерін Қазақстан Республикасының заңнамасына бейімдеу мүмкін­ді­гіне назар аударады, бұл ұлттық құқықтық жүйені нығайтуға және мемлекеттік институттарға деген сенім деңгейін арттыруға мүмкіндік береді.

Түйінді сөздер: цюаньфан, тәркілеу, қайтару, активтер, заңнама, құқықтық жүйе, халықаралық ынтымақтастық, репатриация.

Абубакирова Гулнур Муратбековна — аспирант кафедры уголовного права и криминологии Юридического института Кыргызского Национального универ­ситета имени Ж. Баласагына (Кыргызская Республика, г. Бишкек);

Жандыкеева Гульнар Есенбековна — старший преподаватель кафедры юридических дисциплин Q-university, доктор (PhD) (Республика Казахстан, г. Алматы)

КОНФИСКАЦИЯ И ВОЗВРАТ АКТИВОВ В КИТАЙСКОЙ НАРОДНОЙ РЕСПУБЛИКЕ: ПРАВОВЫЕ МЕХАНИЗМЫ, ОПЫТ И ВОЗМОЖНОСТИ АДАПТАЦИИ В КАЗАХСТАНЕ

Аннотация. В статье рассматривается правовая система Китайской Народной Республики в сфере конфискации и возврата незаконно полученных активов. Ана­лизируются действующие нормы, закрепленные в Уголовном и Уголовно-процес­суальном кодексах, а также практика их применения в борьбе с коррупцией и экономическими преступлениями. Особое внимание уделено методу «Цюаньфан» — новому инструменту, основанному на стимулировании добровольного сотруд­ни­чества правонарушителей с органами правопорядка для ускорения процедур воз­врата активов. Этот метод сочетает в себе элементы уголовного процесса и меж­дународного взаимодействия, демонстрируя высокую результативность. В статье подчеркиваются преимущества подхода: сокращение сроков и расходов, уп­рощение доказательственных процедур, снижение нагрузки на судебные органы. Одновременно отмечаются и проблемные стороны: ограниченное использование гражданско-правовых инструментов и необходимость обновления стандартов до­ка­зывания, что указывает на потребность в дальнейшем совершенствовании пра­во­вой базы Китайской Народной Республики. Авторы акцентируют внимание на возможности адаптации успешных практик Китая в законодательстве Республики Казахстан, что позволит укрепить национальную правовую систему и повысить уровень доверия к государственным институтам.

Ключевые слова: цюаньфан, конфискация, возврат, активы, законода­тель­ство, правовая система, международное сотрудничество, репатриация.

 

Introduction. According to annual information on combating the illegal acquisition and transfer of assets, systemic measures were implemented in 2023[1], including the adoption of the Law of the Republic of Kazakhstan «On the Return of Illegally Acquired Assets to the State»[2] (hereinafter referred to as the Law on the Return of Assets). This regulatory act made it possible to solve a number of conceptual tasks:

1. The subjects of legal relations in the field of returning illegally transferred assets were identified.
2. Mechanisms for identifying, confirming the origin, and returning such assets were regulated.
3. Systemic measures were provided for to eliminate the factors and conditions conducive to the illegal withdrawal of assets.

The adoption of the LRK on the return of assets was a significant step in institutionalizing approaches to the return of illegally acquired assets and the prevention of related offenses. However, the mechanisms of the LRK on the return of assets are in the initial stages of implementation, which highlights the need for a systematic analysis of their effectiveness and further improvement.

Effective analysis and improvement of processes for returning illegally acquired assets are becoming increasingly relevant. The growing transnational nature of criminal assets requires not only deep international cooperation, but also the application of best practices to achieve optimal results. For example, as noted in the United Nations Convention against Corruption (hereinafter referred to as the UNCAC)[3], «corruption is no longer a local problem, but a transnational phenomenon affecting all societies and economies, making international cooperation to prevent and combat it essential». Effective control of corruption and bringing perpetrators to justice require addressing key challenges in identifying offenders and recovering stolen assets from abroad. The above issues are relevant to all countries facing various forms of corruption.

In our opinion, research into the legal system of the People’s Republic of China (hereinafter referred to as the PRC) in the field of confiscation and asset recovery mechanisms is relevant, since the problem of locating and recovering stolen assets remains one of the most pressing issues for the PRC. It is noted that between the mid-1990s and 2008, between 16,000 and 18,000 corrupt officials fled abroad, taking with them approximately 800 billion yuan[4]. This case attracted the attention of the international community and led to several successful cases of the return of suspects and stolen funds through cooperation between the PRC and foreign government agencies.

The low effectiveness of international anti-corruption mechanisms prompted the Chinese authorities to actively coordinate and negotiate with government agencies in other countries, which allowed them to establish trusting relationships and accumulate significant experience in the field of returning illegally acquired assets.

For example, in 2012, the new leadership of the Communist Party of China launched a decisive fight against corruption, marking a new stage in the country’s anti-corruption practices. The main focus was on developing an effective strategy for tracking down corrupt officials who had fled abroad and returning illegally acquired assets[5].

The turning point came in 2014, when the government introduced special measures to combat corruption, including international search and recovery of property. A special office was set up under the Anti-Corruption Coordination Group (hereinafter referred to as the Coordination Group) to coordinate actions. The Coordination Group combined the efforts of various agencies, established cooperation between internal structures, and organized targeted operations⁵.

As a result, by March 2017, thanks to the Fox Hunt and Skynet initiatives, China had achieved significant results in the fight against corruption. As part of the above-mentioned special measures, 2,873 fugitives, including 476 civil servants, were detained in 90 countries, and more than 8.99 billion yuan was recovered. These achievements clearly demonstrate the effectiveness of China’s anti-corruption policy at the international level[6].

Based on the above, it can be noted that the search for and return of illegally acquired assets in the PRC has reached a new level of effectiveness thanks to the development and implementation of legal mechanisms that comply with international standards and are based on national experience in combating the illegal transfer of assets.

This positive experience demonstrates the importance of scientific analysis of the PRC’s legal mechanisms in the field of asset confiscation and recovery. The results of such research can be useful for improving the national legal system of the Republic of Kazakhstan, strengthening measures to combat the illegal transfer of assets, and reinforcing the principle of the rule of law.

Materials and methods. The study drew on materials from Chinese regulatory and legal acts, including the Criminal Code and the Code of Criminal Procedure, as well as international legal documents governing the confiscation and return of assets.

The methodology focused on analyzing the application of the «Quanfang» method and studying mechanisms for integrating international experience into the PRC legal system.

Discussion. At the initial stage of implementing an effective policy for the return of illegally acquired assets to the PRC, difficulties associated with the PRC’s limited experience in international cooperation on criminal matters became an important factor. Differences in the legal systems and practices of other states created additional obstacles. The recovery of illegally acquired assets from foreign jurisdictions is a much more complex task than other aspects of international judicial cooperation. To improve the effectiveness of this process, the Chinese government has developed a number of non-standard approaches that go beyond the traditional methods recognized by the international community.

In international practice, extradition is the most common tool for prosecuting criminals. The Chinese government actively uses this mechanism in cooperation with developing countries with which it has concluded relevant agreements. However, extradition from Western developed countries such as the US, Canada, and Australia is extremely rare. This makes such countries a preferred refuge for offenders. As a result, most of them avoid countries that have agreements with China, which significantly complicates the process of bringing them to justice.

In this regard, R.S. Balashov noted in his works that «countries around the world face legal restrictions when dealing with stolen assets-especially developing countries, which lack the resources necessary to match the skills and creativity of criminals»[7].

To overcome the limitations associated with the insufficient number of extradition agreements, the PRC actively uses alternative methods: repatriation, prosecution abroad, and the «Quanfang» method, based on persuading criminals to voluntarily return to their homeland. These approaches have become key instruments of international prosecution in the PRC.

Repatriation is the process of returning lawbreakers to their country of origin or citizenship, initiated by the state[8]. In the PRC, this administrative act is not limited to the tasks of international judicial cooperation, but is aimed primarily at prosecuting offenders and restoring justice.

Unlike extradition, repatriation requires less evidence from the authorities, as it is based on domestic immigration laws. In international practice, it is often used as an alternative to extradition.

As Professor Juan Feng noted in his writings, «despite differences in legal grounds, repatriation is in fact equivalent to extradition in terms of its results, which makes it an important addition to extradition mechanisms»[9].

However, it should be noted that repatriation is an informal mechanism of international judicial assistance, most often applied to refugees or illegal immigrants. If a person does not have legal resident status in a country, the process of repatriation may be initiated in accordance with the provisions of national immigration law. In this case, the state is obliged to take into account the possible risks of unfair treatment or violation of the rights of the person being returned.

In international practice, particular importance is attached to compliance with humanitarian standards, including the inadmissibility of the death penalty. Meanwhile, the PRC’s priorities remain comprehensive judicial reform, improving mechanisms for international legal cooperation, and forming a positive image of the national legal system that complies with international law standards.

In this regard, the new «Quanfang» method is an informal mechanism used in law enforcement practice in the PRC, aimed at the voluntary return of persons suspected or accused of committing offences to participate in investigative actions and court proceedings. This approach serves as an alternative mechanism used at the pre-trial investigation stage of a criminal case and is aimed at facilitating international cooperation in law enforcement. The Quanfang method is used in cases where extradition or repatriation is difficult, facilitating cooperation between the competent authorities of different states to achieve the objectives of criminal prosecution[10].

A key condition for the successful application of the «Quanfang» method is the willingness of the state to take into account certain conditions for the return of the offender. These conditions may include limiting the scope of criminal prosecution or mitigating punishment. Compliance with these conditions is regulated by the provisions of the Supreme People’s Procuratorate and the Supreme People’s Court. The commitments made by the public security authorities and the prosecutor’s office are legally binding, as they are drawn up in strict accordance with the applicable legal norms.

Thus, we note that, on the one hand, the «Quanfang» method guarantees the protection of the legitimate rights and interests of offenders who voluntarily return. On the other hand, it acts as a tool for limiting the powers of state security agencies and the prosecutor’s office, which strengthens the legal basis and contributes to the fair application of the law.

In this regard, Chinese legal scholars note that in order to ensure legal regulation and increase the effectiveness of the application of the «Quanfang» method, it is necessary to regulate a new normative legal act or instructions on the procedure for the voluntary return of offenders who accept the proposed conditions of the state through an official legislative act. It is noted that this instruction will establish a clear legal framework and guarantee compliance with the principles of legality and fairness. Since offenders often do not have complete information, and by the time they learn about the possibility of voluntary surrender, the prescribed period may have expired. In accordance with the established procedure, persons who have not taken advantage of the «Quanfang» procedure within the established time limit are subject to criminal liability. However, this requirement may violate the principles of fairness in relation to those persons who were not notified in a timely manner of the existence and conditions of this mechanism.

Another distinctive feature of the Chinese legal system is confiscation without conviction. It should be noted that prior to the adoption of the UNCLC, many countries, especially those with common law legal systems, already had mechanisms in place for confiscating property without the need for a conviction[11].

Depending on the jurisdiction, two main models of confiscation without conviction have developed:

1. Criminal law model: the confiscation procedure is enshrined in criminal law, including provisions on combating money laundering or similar offences.
2. Civil law model: confiscation is carried out in accordance with the provisions of special legislation and is applied in civil proceedings. This model is used, for example, in certain jurisdictions where the emphasis is on the procedure for returning assets through civil courts.

Both models aim to ensure the recovery of illegally acquired property, even in the absence of criminal prosecution, and are actively used in international practice[12].

Chinese lawmakers have introduced a mechanism for confiscation without conviction, providing for it in Articles 280–283 of the Criminal Code of the People’s Republic of China[13]. This procedure applies to serious crimes such as theft, bribery, or terrorist activities, as well as in cases where the suspect is in hiding and cannot be brought to trial for more than a year or if he or she has died. In such situations, illegally obtained income and other assets related to the crime are subject to confiscation in accordance with the procedure established by law.

At the same time, legal scholars in the PRC note that since the new Criminal Procedure Code of the PRC came into force in 2012, judicial practice in cases of confiscation of criminal assets initiated by the competent authorities has remained limited. The main problem is the lack of a unified approach to the legal interpretation of evidence requirements. As a result, courts apply the provisions of Article 53 of the Criminal Procedure Code of the PRC. This significantly complicates the confiscation process, as the principles of irrefutable evidence make it difficult to carry out the relevant procedures and limit their effectiveness[14].

In the PRC, mechanisms for confiscating illegally acquired assets in civil proceedings are not applied. This is because such a measure is only possible if there is a defendant, a natural or legal person, operating abroad, or if the disputed assets are under the jurisdiction of a foreign state. At the same time, Chinese law enforcement agencies prefer criminal prosecution, which reflects their policy of prioritizing criminal proceedings. In our opinion, this approach limits the possibilities of initiating civil claims for the return of assets, creating significant obstacles to their successful implementation¹¹.

Results. The results of the study confirm that the PRC’s legal system has achieved significant success in developing and implementing mechanisms for returning illegally acquired assets to the state. This effective progress has been made possible by comprehensive political reforms and the consistent strengthening of the principles of the rule of law, which have enabled the PRC to build an effective model focused on combating corruption and returning assets.

An analysis of the regulatory framework and its application has shown that one of the key elements of a successful model is the harmonious combination of domestic legislation and the consideration of international and foreign legal norms. The PRC actively uses the opportunities for international cooperation, including the provisions of the UN CCP, mutual legal assistance and extradition mechanisms. These instruments not only contribute to improving cooperation with foreign jurisdictions, but also shape a positive image of the PRC as a responsible member of the international legal community.

Particular attention is paid to striking a balance between effectively combating corruption and respecting human rights. Despite the political orientation of the model, the PRC emphasizes compliance with international standards, such as the principles of fair trial, presumption of innocence, and the right to defense. This policy minimizes potential risks and strengthens confidence in legal mechanisms both domestically and internationally.

At the same time, the study identified certain shortcomings in the current system. The predominant use of criminal proceedings in asset recovery limits the scope for applying civil law mechanisms, which may be more flexible and effective in certain situations. It also found a lack of clear standards of proof, which complicates the process of reviewing cases, especially in cross-border cases. In addition, limited opportunities for interaction with foreign jurisdictions, due to differences in legal systems and insufficient harmonization of norms, hinder the efficiency of asset recovery procedures.

Conclusion. In conclusion, it should be noted that the integration of certain elements of the PRC’s experience in the field of asset confiscation and recovery into the national legislation of the Republic of Kazakhstan appears to be relevant. Such an approach will improve the legal mechanisms for returning illegally acquired assets to state ownership. The PRC’s practice demonstrates that an effective combination of legal and political instruments helps to accelerate the process of asset repatriation and increases the effectiveness of legal procedures, while ensuring compliance with the principles of the rule of law.

The «Quanfang» method used in China, which aims to encourage voluntary cooperation between offenders and law enforcement agencies, deserves special attention. This approach significantly reduces the burden on the judicial system, simplifies the process of proving a case, and minimizes the time and material costs associated with the return of assets. The effectiveness of this model is ensured by clearly established standards of evidence, regulated procedures, and well-established mechanisms of international cooperation, which makes it promising for adaptation in other jurisdictions.

Thus, analyzing successful international experience, including practices in the PRC, appears to be an important step toward strengthening the legal system of the Republic of Kazakhstan and increasing trust in state institutions at both the national and international levels. In our opinion, integrating such approaches into national legislation will significantly improve the effectiveness of mechanisms for returning illegally acquired assets, ensure their transparency, and strengthen Kazakhstan’s reputation as a reliable partner in the field of international legal cooperation.

 

References

1. Ежегодная информация по противодействию незаконному приобретению и выводу активов, а также принятым системным мерам (за 2023 год) // https://www.gov.kz/memleket/entities/kva/press/news/details/743616?lang=ru (accessed: 01.08.2025).
2. Закон Республики Казахстан от 12 июля 2023 года № 21-VIII ЗРК «О возврате государству незаконно приобретенных активов» // https://adilet.zan.kz/rus/docs/Z2300000021 (accessed: 01.08.2025).
3. United Nations Convention against Corruption (UNCAC). UN, 2003. // https://www.unodc.org/unodc/en/treaties/CAC/ (дата обращения: 01.08.2025).
4. The Epoch Times. Более десяти тысяч китайских коррупционеров вывезли из страны около 100 миллиардов долларов // https://www.epochtimes.ru/content/view /48845/4/?utm_referrer=https%3A%2F%2Fyandex.kz%2F # (accessed: 01.08.2025).
5. Чжан Вэй. Международное сотрудничество Китая в борьбе с коррупцией // Журнал международного права. — 2018. — Т. 12. — № 3. — P. 45-67.
6. Lan Linzong. Getting Close to Central Pursuit Office: Showing Detailed Anti-Corruption Process of International Pursuing and Recovering // http://www.ccdi.gov.cn/special/ztzz/ztzzjxsztzz/201704/t20170425_97975.html (accessed: 05.08.2025).
7. Балашов Р. С. Роль неофициальных сетей в работе по возврату похищенных активов из-за рубежа // Құқық қорғау органдары академиясының Жаршысы. —2021. — № 3 (21). — P. 93-100.
8. Material from Wikipedia — the free encyclopedia // https://ru.wikipedia.org/wiki (accessed: 01.08.2025).
9. Хуан Фэнг. Правила и практика международного судебного сотрудничества по уголовным делам. — Пекин: Издательство Пекинского университета, 2008. № 6(5). — P. 41-42.
10. Чжан Лэй. Альтернативные меры экстрадиции и их применение в международном преследовании // Правовой обзор. — 2017. — № 2. — P. 159-161.
11. Брун Ж.-П., Грей Л., Скотт К., Стивенсон К.М. Руководство по возврату активов: Практ. пос. — Вена: Всемирный банк, Управление ООН по наркотикам и преступности, 2011. P. 11. (458 p.).
12. Ши Яньань. Толкование положений о конфискации незаконных доходов с точки зрения уголовной догматики // Наука о праве. — 2015. — № 11. — P. 122-123.
13. Глава восьмая Особенной части Уголовного кодекса КНР // // http://www.661aw.cn/tiaoli/9.aspx (accessed: 01.08.2025).
14. Чэнь Лэй. О некоторых вопросах, связанных с процедурой конфискации незаконных доходов в Китае // Исследования в области верховенства права. — 2015. — № 4. — P. 99-102.

Spisok literatury / References

1. Ezhegodnaya informatsiya po protivodeystviyu nezakonnomu priobreteniyu i vyvodu aktivov, a takzhe prinyatym sistemnym meram (za 2023 god) // https://www.gov.kz/memleket/entities/kva/press/news/details/743616?lang=ru (accessed: 01.08.2025).
2. Zakon Respubliki Kazakhstan ot 12 iyulya 2023 goda № 21-VIII ZRK «O vozvrate gosudarstvu nezakonno priobretennykh aktivov» // https://adilet.zan.kz/rus/docs/Z2300000021 (accessed: 01.08.2025).
3. United Nations Convention against Corruption (UNCAC). UN, 2003. // https://www.unodc.org/unodc/en/treaties/CAC/ (accessed: 01.08.2025).
4. The Epoch Times. Bolee desyati tysyach kitayskikh korruptsionerov vyvezli iz strany okolo 100 milliardov dollarov // https://www.epochtimes.ru/content/view /48845/4/?utm_referrer=https%3A%2F%2Fyandex.kz%2F # (accessed: 01.08.2025).
5. Zhang Wei. Mezhdunarodnoe sotrudnichestvo Kitaya v borbe s korrupciey // Zhurnal mezhdunarodnogo prava. — 2018. — Т. 12. — № 3. — P. 45-67.
6. Lan Linzong. Getting Close to Central Pursuit Office: Showing Detailed Anti-Corruption Process of International Pursuing and Recovering // http://www.ccdi.gov.cn/special/ztzz/ztzzjxsztzz/201704/t20170425_97975.html (accessed: 05.08.2025)
7. Balashov R. S. Rol neofitsialnykh setey v rabote po vozvratu pokhishchennykh aktivov iz-za rubezha // Qukyk korgau organdary akademiyasynyn Zharchy. — 2021. — № 3 (21). — P. 93-100.
8. Material from Wikipedia — the free encyclopedia // https://ru.wikipedia.org/wiki (accessed: 01.08.2025)
9. Huang Feng. Pravila i praktika mezhdunarodnogo sudebnogo sotrudnichestva po ugolovnym delam. — Pekin: Izdatelstvo Pekinskogo universiteta, 2008. № 6(5). — P. 41-42.
10. Zhang Lei. Alternativnye mery ekstradicii i ikh primenenie v mezhdunarodnom presledovanii // Pravovoy obzor. — 2017. — № 2. — P. 159-161.
11. Brun Zh.-P., Grey L., Skott K., Stivenson K.M. Rukovodstvo po vozvratu aktivov: Prakti. Pos. — Vena: Vsemirnyy bank, Upravlenie OON po narkotikam i prestupnosti, 2011. P. 11. (458 p.).
12. Shi Yanan. Tolkovanie polozheniy o konfiskatsii nezakonnykh dokhodov s tochki zreniya ugolovnoy dogmatiki // Nauka o prave. — 2015. — № 11. — P. 122-123.
13. Glava vosmaya Osobennoy chasti Ugolovnogo kodeksa KNR // http://www.661aw.cn/tiaoli/9.aspx (accessed: 01.08.2025)
14. Chen Lei. O nekotorykh voprosakh, svyazannykh s protseduroy konfiskatsii nezakonnykh dokhodov v Kitae // Issledovaniya v oblasti verkhovenstva prava. — 2015. — № 4. — P. 99-102.

---

МРНТИ 10.83.00/10.81.71

УДК 343.851

Аймухамбетова Камиля Мурзабаевна — ведущий научный сотрудник Центра исследования проблем уголовной политики и криминологии Межве­дом­ст­венного научно-исследовательского института Академии правоохранительных органов при Генеральной прокуратуре Республики Казахстан, магистр права, советник юстиции (Республика Казахстан, г. Косшы)

РОЛЬ ИНСТИТУТА ПРОБАЦИИ В ПРЕДУПРЕЖДЕНИИ РЕЦИДИВНОЙ ПРЕСТУПНОСТИ

Аннотация. В статье рассматриваются теоретические и практические аспекты деятельности службы пробации Республики Казахстан в контексте предупреж­де­ния рецидивной преступности. На основе анализа норм Уголовно-исполнитель­ного кодекса и действующих нормативных правовых актов выявлены ключевые элементы правового регулирования пробации, включая ее задачи, функции и ме­ха­низмы реализации. Особое внимание уделено проблемам правовой неопреде­ленности в части социально-правовых мер пробации, отсутствию их нормативной регламентации и влиянию данного фактора на эффективность ресоциализации подучетных лиц.

В статье анализируя деятельность ОВД по контролю за поведением лиц, условно-досрочно освобожденных из мест лишения свободы, автор обосновывает необходимость переноса данных функций к службе пробации, исходя из функ­циональной природы пробации, её целей и зарубежного опыта.

Ключевые слова: служба пробации, пробационный контроль, рецидивная преступность, социальная адаптация, осужденные, предупреждение, лица, освобожденные условно-досрочно, отбытие наказания.

Аймұхамбетова Камиля Мұрзабаевна — Қазақстан Республикасы Бас прокуратурасының жанындағы Құқық қорғау органдары академиясының Ведомствоаралық ғылыми-зерттеу институтының қылмыстық саясат және криминология мәселелерін зерттеу орталығының жетекші ғылыми қызметкері, құқық магистрі, әділет кеңесшісі (Қазақстан Республикасы, Қосшы қ.).

ҚАЙТАЛАМА ҚЫЛМЫСТЫЛЫҚТЫҢ ІС-ӘРЕКЕТТЕРДІҢ АЛДЫН АЛУДАҒЫ ПРОБАЦИЯ ИНСТИТУТЫНЫҢ РӨЛІ

Түйін. Мақалада Қазақстан Республикасының пробация қызметінің қайтала­ма қылмыстылықтың алдын алу контекстіндегі теориялық және практикалық ас­пек­тілері қарастырылады. Қылмыстық-атқару кодексінің нормалары мен қолда­ныстағы нормативтік құқықтық актілерді талдау негізінде пробацияны құқықтық реттеудің негізгі элементтері, оның міндеттері, функциялары және іске асыру тетіктері айқындалған. Пробацияның әлеуметтік-құқықтық шараларына қатысты құқықтық анықталмаудың, олардың нормативтік тұрғыда бекітілмеуінің және бұл фактордың есепте тұрған тұлғаларды әлеуметтендіру тиімділігіне әсерінің өзекті мәселелеріне ерекше назар аударылған.

Мақалада бас бостандығынан айыру орындарынан шартты-мерзімінен бұрын босатылған адамдардың мінез-құлқын бақылау бойынша ішкі істер органдарының қызметін талдай отырып, автор пробацияның функционалдық табиғатын, оның мақсаттарын және шетелдік тәжірибені ескере отырып, аталған функцияларды пробация қызметіне беру қажеттілігін негіздейді.

Түйінді сөздер: пробация қызметі, пробациялық бақылау, қайталама қылмыстылық, сотталғандарды әлеуметтік, бейімдеу, алдын алу, адамдар, шартты түрде мерзімінен бұрын босатылған, жазаны өтеу.

Aymukhambetova Kamilya Murzabayevna — leading researcher of the Center for the study of criminal policy and criminology of the Interdepartmental research institute of the Academy of Law Enforcement Agencies under the General Prosecutor’s Office of the Republic of Kazakhstan, master of laws, justice counselor (Republic of Kazakhstan, Kosshy)

THE ROLE OF THE PROBATION INSTITUTION IN THE PREVENTION OF RECIDIVISM

Annotation. The article examines the theoretical and practical aspects of the probation service of the Republic of Kazakhstan in the context of preventing recidivism. Based on an analysis of the provisions of the Criminal Executive Code and current regulatory legal acts, the key elements of probation regulation are identified, including its objectives, functions, and mechanisms of implementation. Special attention is given to the issues of legal uncertainty regarding the socio-legal measures of probation, the lack of their normative regulation, and the impact of this factor on the effectiveness of the resocialization of individuals under supervision.

In analyzing the activities of law enforcement bodies responsible for monitoring the behavior of individuals conditionally released from places of deprivation of liberty, the author substantiates the need to transfer these functions to the probation service, taking into account the functional nature of probation, its goals, and international practice.

Keywords: probation service, probation supervision, recidivism, social adaptation, convicts, warning, persons, released on parole, serving their sentence.

 

Введение. Концепция правовой политики Республики Казахстан до 2030 года в качестве одной из приоритетных направлений дальнейшего развития уголовного законодательства определяет предупреждение новых правонарушений со стороны осужденных[1]. Важнейшим механизмом реализации данного направления является институт пробации, обеспечивающий сочетание правовых, социальных и воспита­тельных механизмов воздействия на осужденного.

В этой связи заслуживает внимания позиция Д. С. Чукмаитова, который спра­ведливо отмечает, что меры пробации при их правильной реализации способны обеспечить долгосрочный профилактический эффект, поскольку представляют собой дополнительную попытку убеждения правонарушителя в необходимости соблюдения закона и норм общественного поведения.

Служба пробации — это один из многих элементов системы профилактики правонарушений, способный реализовать воспитательную функцию права, кото­рая проявляется в формировании у людей устойчивой гражданской позиции в от­ношении к нормам морали и права[2].

Одним из критериев эффективности института пробации и деятельности служ­бы пробации является показатель рецидивной преступности, а именно коли­чество лиц, вновь совершивших преступления после прохождения пробационной программы или по окончании испытательного срока.

Анализ преступности показывает, что удельный вес преступлений, совершен­ных лицами, в действиях которых признан рецидив либо опасный рецидив пре­ступлений, за последние годы остается стабильно низким, находясь на уровне око­ло 1 % от общего числа зарегистрированных уголовных правонарушений.

Так, по данным Комитета по правовой статистике и специальным учетам Ге­не­раль­ной прокуратуры Республики Казахстан в 2024 году было зарегистрировано 102475 преступлений, из которых 1126 совершены рецидивистами, что составляет 1,10 %. В первом полугодии 2025 года удельный вес аналогичных преступлений составил 1,08 % (563 из 52 117 зарегистрированных преступлений)[3].

Материалы и методы. Целью нашего исследования является определение эффективности института пробации в предупреждении рецидивной преступности и оценка деятельности служб пробации.

Обсуждения и результаты. Уголовно-исполнительный кодекс, введенный в действие с 1 января 2015 года (далее — УИК РК) в вопросах предупреждения ре­ци­дивной преступности и роли службы пробации, в значительной степени отли­ча­ется от ранее действовавших нормативных правовых актов в данной сфере[4].

Так, в УИК РК оказание помощи осужденным в социальной адаптации опре­де­лено одной из основных четырех задач уголовно-исполнительного законо­да­тельства Республики Казахстан (ч. 2 ст. 4 УИК РК), а также дополнены положения о службе пробации и осуществления пробационного контроля (раздел 6 УИК РК).

Среди государственных институтов ресоциализации осужденных значитель­ная роль принадлежит учреждениям и органам уголовно-исполнительной системы по обеспечению исполнения уголовных наказаний, а именно службе пробации, созданной в 2012 году[5].

Законом Республики Казахстан от 15 февраля 2012 года «О внесении изме­не­ний и дополнений в некоторые законодательные акты Республики Казахстан по во­просам службы пробации» УИК РК 1997 года был дополнен статьей 7-1 «Про­бация в уголовно-исполнительной системе», в соответствии с которой предусма­три­валось осуществление пробационного контроля в отношении условно осужден­ных лиц[6].

В целях развития института пробации 30 декабря 2016 года был принят Закон Республики Казахстан «О пробации», который придал казахстанской модели пробации определенную систему, предусмотрел ее разновидности и заложил основные организационные положения[7].

А ресоциализация осужденного определена одной из целей пробации, на­правленной на коррекцию поведения лиц, категории которых определены законом, для предупреждения совершения ими уголовных правонарушений (п. 8 ст. 3 УИК РК).

В целях практической реализации задач в структуре уголовно-исполни­тель­ной (пенитенциарной) системы создана Служба пробации, осуществляющая ис­пол­ни­тельные и распорядительные функции по обеспечению исполнения уго­лов­ных наказаний без изоляции от общества, а также по организации и функциони­ро­ва­нию пробации (п. 8 ст. 3 УИК РК).

Порядок организации работы службы пробации подробно урегулирован при­ка­зами Министра внутренних дел Республики Казахстан от 15 августа 2014 года № 511 «Об утверждении Правил организации деятельности службы пробации»[8] и от 18 августа 2014 года № 517 «Об утверждении Правил взаимодействия служб пробации и подразделений полиции по контролю за поведением лиц, состоящих на учетах служб пробации» [9].

Данные нормативные правовые акты обеспечивают правовую основу функ­цио­ни­рования службы пробации и оказания осужденным комплексной социально-правовой помощи в целях их ресоциализации и предупреждения рецидивной преступности, а также определяют порядок взаимодействия служб пробации с иными подразделениями органов внутренних дел по контролю за поведением лиц, состоящих на учетах служб пробации, а также по профилактике правонарушений за подучетными лицами, состоящих на учетах служб пробации.

Таким образом, в Казахстане сформирована правовая база, регулирующая дея­тель­ность института пробации, обеспечивающая правовые основания для осуще­ств­ления пробационного контроля в отношении подучетных лиц, включая лиц, признанных рецидивистами либо опасными рецидивистами.

Вместе с тем анализ структуры преступности, характеризующаяся измене­ни­ем преступных схем и ростом ранее неизученных форм «латентного» рецидива, свидетельствуют о необходимости совершенствования механизма пробационного контроля в целях предупреждения рецидивной преступности.

Согласно ст. 19 УИК РК пробационный контроль осуществляется в отноше­нии лиц: осужденных к наказанию в виде ограничения свободы; осужденных ус­ловно; освобожденных условно-досрочно от отбывания наказания в виде лишения свободы. В отношении несовершеннолетних лиц пробационный контроль осуще­ств­ляется в случае осуждения их к наказанию в виде ограничения свободы или осужденных условно (ст. 20 УИК РК).

Согласно данным Комитета уголовно-исполнительной системы МВД РК в 2024 году, лицами, подучетными службы пробации совершено 1348 уголовных правонарушений, что свидетельствует о снижении на 12,2%, в сравнении с ана­ло­гич­ным периодом 2023 года (1536). При этом 174 (12,9%) преступлений совер­ше­ны лицами, которым не отбытая часть лишения свободы заменена на ограничение свободы, а 126 (17,7%) лицами, которым судом отказано в замене наказания на ли­шение свободы. [10].

Среди уголовно-наказуемых деяний, лицами, состоящими на учете служб про­бации в большинстве совершаются: имущественные преступления (663), причи­не­ние вреда здоровью (71), убийства и покушения на убийство (16), изнасилования (11 из них 6 в отношении несовершеннолетних) и т.д.

В соответствии с п. 7 ст. 3 УИК РК пробация предполагает не только контроль, но и комплекс мер, направленных на социальную адаптацию и правовое воз­дей­ствие, целью которых является исправление поведения и предотвращение новых преступлений.

Однако, в уголовно-исполнительном законодательстве отсутствует перечень данных мер, что, на наш взгляд, снижает свою эффективность из-за разрознен­нос­ти и отсутствия единых стандартов взаимодействия между различными ведомства­ми.

Для решения данной проблемы необходимо законодательно закрепить ком­плекс социально-правовых мер, направленных на формирование внутренней мо­тивации к законопослушному поведению и снижению рецидива преступности.

Важнейшим элементом социально-правовых мер должна стать всесторонняя социальная поддержка, включающая помощь в трудоустройстве, обеспечение жи­льем, восстановлении документов, а также доступ к медицинской и психологичес­кой помощи.

Так, в Финляндии и Нидерландах успешно реализуются программы поддерж­ки занятости, где службы пробации и муниципалитеты совместно обеспечивают профессиональную подготовку и наставничество. В Казахстане аналогичный под­ход мог бы быть установлен в качестве обязательной меры социально-правового характера с установлением уполномоченного органа и механизмов координации данной работы.

Не менее важна помощь в предоставлении временного жилья или социальных общежитий для лиц, освобожденных из мест лишения свободы. Международный опыт демонстрирует, что отсутствие жилья является одним из ключевых факторов, способствующих возвращению к преступной деятельности.

В Канаде, например используется модель «transitional housing», а в Германии существует сеть социальных общежитий, управляемых некоммерческими органи­за­циями (социальные фонды, благотворительные объединения, религиозные и общественные организации и т.п.). Аналогичный подход следует применить в оте­чественной практике.

Необходимо на постоянной основе оказывать консультации по правовым во­просам лицам, состоящих на учете службы пробации, поскольку низкий уровень пра­вовой грамотности часто приводит к конфликтам с законом. Во многих странах существуют юридические консультанты, помогающие осужденным решать право­вые вопросы и предупреждать рецидивную преступность.

Как показывает анализ рецидивной преступности, одним из наиболее уяз­ви­мых категорий лиц, совершающих повторные преступления, являются лица, осво­бож­денные условно-досрочно от отбывания наказания.

Согласно ч. 10 ст. 24 УИК РК контроль за поведением лиц, освобожденных условно-досрочно от отбывания наказания, осуществляется органами внутренних дел по месту их жительства.

Однако анализ полномочий, возлагаемых на органы внутренних дел, свиде­тель­ствуют об отсутствии функций по социальной работе, коррекции поведения, оценке рисков, составлению индивидуального плана сопровождения и ведению про­бационных программ, которые являются ключевыми элементами пробации.

Работа сотрудников полиции с лицами, условно-досрочно освобожденными из мест лишения свободы, сводится к формальной проверке соблюдения установ­лен­ных ограничений, при этом не достигается главная цель — предупреждение рецидива. В то время как на службы пробации возложены задачи по осущест­в­лению индивидуальной коррекции поведения, реализации мер социально-право­вого характера и оказания помощи осужденным в период адаптации.

В отношении лиц, условно-досрочно освобожденных из мест лишения свобо­ды, служба пробация способна обеспечить комплексный подход: оценить уровень риска рецидива, определить факторы, требующие коррекции (алкоголь, семейные конфликты, безработица), составить индивидуальный план сопровождения, вклю­чаю­щий трудоустройство, психологическую поддержку, обучение, коррекцион­ные программы.

Это подтверждается и зарубежным опытом. Так, во многих зарубежных стра­нах, с низким уровнем преступности со стороны лиц, условно-досрочно освобож­ден­ных из мест лишения свободы контроль осуществляется органами пробации.

Так, в Великобритании Национальная служба пробации (Her Majesty’s Pro­bation Service) полностью отвечает за контроль и сопровождение условно-до­срочно освобожденных лиц, включая поведенческие программы («Thinking Skills», «Domestic Abuse Programme»), оценку рисков по модели OASys и работу с семья­ми[11].

В Германии служба пробации (Bewährungshilfe) сопровождает всех условно освобожденных, разрабатывая индивидуальные планы, оказывая социальную по­мощь и осуществляя контроль через сочетание встреч, отчетов и электронного мо­ни­торинга.

В Нидерландах служба пробации (Reclassering Nederland) осуществляет пол­номасштабное сопровождение условно-досрочно освобожденных лиц, включая трудоустройство, лечение зависимостей, интенсивные программы контроля.

В Канаде контроль за условно-досрочно освобожденными лицами осуществ­ляют также пробационные службы, которые используют модель RNR (Risk-Need-Responsivity) для индивидуальной коррекции[12].

Осуществление контроля за лицами, условно-досрочно освобожденными из мест лишения свободы, службами пробации позволит обеспечить индивиду­аль­ную работу и применение необходимых для конкретного лица коррекционных про­грамм.

Служба пробации способна с учетом возлагаемых на него функций опреде­лить степень риска, которые представляют отдельные граждане, находящиеся на их учете, более эффективно осуществлять контроль над ними и понимать их инди­ви­дуальные потребности, которые можно развивать с целью ресоциализации и пре­дупреждения от совершения разного рода уголовных правонарушений.

Предупреждение рецидивной преступности можно рассматривать как поло­жи­тельный результат комплексной профилактической ра­боты службы пробации. Практика индивидуальной работы с подучетными, систе­ма­тический контроль за их поведением, вовлечение в программы ресоциализации, а также межведомст­вен­ное взаимодействие с органами занятости, образования и здравоохранения способ­ст­вуют снижению уровня рецидивной преступности.

С учетом изложенного, очевидно, что эффективная реализация возложенных на службы пробации функций требует внесения изменений в нормативные пра­вовые акты, регулирующие порядок их осуществления.

В этой связи необходимо исключить ч. 10 ст. 24 УИК РК и внести изменения в ч. 11 данной нормы, предусматривающего закрепление за службой пробации кон­троль за лицами, освобожденными условно-досрочно от отбытия наказания.

«11. Лица, осужденные условно, осужденные к ограничению свободы, осво­бож­денные условно-досрочно от отбывания наказания, находятся под пробаци­он­ным контролем службы пробации.».

Заключение и выводы. Таким образом, подводя итог, можно сделать вывод, что­ проблемы предупреждения рецидивной преступности и роли пробации в данной сфере являются очень многогранными. Изучать данные проблемы следует комплексно, разрабатывать нормативные правовые акты, восполняющие пробелы в законодательстве, и создавать эффективный механизм помощи осужденным в социальной адаптации. Данная работа в полной мере не разрешит все проблемные вопросы в исследуемой сфере, но, возможно, предложения и рекомендации окажут положительное содействие в процессе социальной адаптации осужденных, а также способствуют снижению рецидивной преступности.

Список литературы

1. Концепция правовой политики Республики Казахстан до 2030, утвержденная Указом Президента Республики Казахстан от 15 октября 2021 года // https://adilet.zan.kz/rus/docs/U2100000674 (дата обращения: 20.08.2025).
2. Чукмаитов Д. С. Гуманизация уголовной политики в сфере исполнения наказания: Научное издание. — Костанай: ТОО «Костанайский Печатный двор», 2005. С. 63 (204 с.).
3. Интернет-портал Комитета по правовой статистике и специальным учётам Ге­неральной Прокуратуры Республики Казахстан // https://qamqor.gov.kz/crimestat/statistics
4. Уголовно-исполнительный кодекс Республики Казахстан от 5 июля 2014 года № 234-V ЗРК // http://10.61.42.188/rus/docs/K1400000234 (дата обращения: 20.08.2025).
5. Закон Республики Казахстан от 15 февраля 2012 года № 556-IV «О внесении изменений и дополнений в некоторые законодательные акты Республики Казахстан по вопросам службы пробации» // http://10.61.42.188/rus/docs/Z1200000556 (дата обращения: 20.08.2025).
6. Уголовно-исполнительный кодекс Республики Казахстан от 13 декабря 1997 года № 208. Утратил силу // http://10.61.42.188/rus/docs/Z970000208_ (дата обращения: 20.08.2025).
7. Закон Республики Казахстан от 30 декабря 2016 года № 38-VІ ЗРК «О пробации» // http://10.61.42.188/rus/docs/Z1600000038 (дата обращения: 20.08.2025).
8. Правила организации деятельности службы пробации, утвержденные Приказом Министра внутренних дел Республики Казахстан от 15 августа 2014 года № 511 // http://10.61.42.188/rus/docs/V14C0009738 (дата обращения: 20.08.2025).
9. Правила взаимодействия служб пробации и подразделений полиции по контролю за поведением лиц, состоящих на учетах служб пробации, утвержденные Приказом Министра внутренних дел Республики Казахстан от 18 августа 2014 года № 517 // http://10.61.42.188/rus/docs/V14C0009737 (дата обращения: 20.08.2025).
10. Сведения о количестве уголовных правонарушений, совершенных подучетными службы пробации за 2024 год, предоставленные Комитетом УИС МВД РК.
11. Службы пробации Великобритании и США: Учеб. пос. / Сост. Н. Н. Ивашко, К. А. Кунаш, В. Е. Луценко, А. Л. Морозова. — Новокузнецк: ФКОУ ВПО Кузбасский институт ФСИН России, 2013. С. 30 (49 с.).
12. Шатанкова Е. Н. Условное осуждение и пробация за рубежом: сравни­тель­но-правовой анализ. Дис. … канд. юрид. наук. — М., 2008. С. 100-105 (247 с.).

References

1. Kontseptsiya pravovoy politiki Respubliki Kazakhstan do 2030. utverzhdennaya Ukazom Prezidenta Respubliki Kazakhstan ot 15 oktyabrya 2021 goda // https://adilet.zan.kz/rus/docs/U2100000674 (data obrashcheniya: 20.09.2025).
2. Chukmaitov D.S. Gumanizatsiya ugolovnoy politiki v sfere ispolneniya nakazaniya: nauchnoye izdaniye. — Kostanay: TOO «Kostanayskiy Pechatnyy dvor». 2005. S. 63 (204 s.).
3. Internet-portal Komiteta po pravovoy statistike i spetsialnym uchetam General­noy Prokuratury Respubliki Kazakhstan // https://qamqor.gov.kz/crimestat/statistics
4. Ugolovno-ispolnitelnyy kodeks Respubliki Kazakhstan ot 5 iyulya 2014 goda № 234-V ZRK // http://10.61.42.188/rus/docs/K1400000234 (data obrashcheniya: 20.09.2025).
5. Zakon Respubliki Kazakhstan ot 15 fevralya 2012 goda № 556-IV «O vnesenii izmeneniy i dopolneniy v nekotoryye zakonodatelnyye akty Respubliki Kazakhstan po voprosam sluzhby probatsii» // http://10.61.42.188/rus/docs/Z1200000556 (data obrashcheniya: 20.09.2025).
6. Ugolovno-ispolnitelnyy kodeks Respubliki Kazakhstan ot 13 dekabrya 1997 goda № 208. Utratil silu // http://10.61.42.188/rus/docs/Z970000208_ (data obrashcheniya: 20.09.2025).
7. Zakon Respubliki Kazakhstan ot 30 dekabrya 2016 goda № 38-VІ ZRK «O probatsii» // http://10.61.42.188/rus/docs/Z1600000038 (data obrashcheniya: 20.09.2025).
8. Pravila organizatsii deyatelnosti sluzhby probatsii. utverzhdennyye Prikazom Ministra vnutrennikh del Respubliki Kazakhstan ot 15 avgusta 2014 goda № 511 // http://10.61.42.188/rus/docs/V14C0009738 (data obrashcheniya: 20.09.2025).
9. Pravila vzaimodeystviya sluzhb probatsii i podrazdeleniy politsii po kontrolyu za povedeniyem lits. sostoyashchikh na uchetakh sluzhb probatsii. utverzhdennyye Prikazom Ministra vnutrennikh del Respubliki Kazakhstan ot 18 avgusta 2014 goda № 517 // http://10.61.42.188/rus/docs/V14C0009737 (data obrashcheniya: 20.09.2025).
10. Svedeniya o kolichestve ugolovnykh pravonarusheniy. sovershennykh poduchetnymi sluzhby probatsii za 2024 god. predostavlennyye Komitetom UIS MVD RK.
11. Sluzhby probatsii Velikobritanii i SShA: Ucheb. Pos. / Sost. N. N. Ivashko, K. A. Kunash, V. E. Lutsenko, A. L. Morozova. — Novokuznetsk: FKOU VPO Kuzbasskiy institut FSIN Rossii. 2013. S. 30 (49 s.).
12. Shatankova E. N. Uslovnoye osuzhdeniye i probatsiya za rubezhom: sravnitel­no-pravovoy analiz. Dis. … kand. yurid. nauk. — M., 2008. S. 100-105 (247 s.).

---

МРНТИ 10.77.91

УДК 343.2/.7

Аширбеков Марат Еркенович — Главный научный сотрудник Центра исследования проблем в сфере защиты общественных интересов МНИИ Академии правоохранительных органов при Генеральной прокуратуре Республики Казахстан, старший советник юстиции (Республика Казахстан, г. Косшы);

Диденко Ольга Александровна — консультант Центра исследования правовой политики (LPRC) (Республика Казахстан, г. Алматы)

МЕЖДУНАРОДНЫЙ ОПЫТ ПО КРИМИНАЛИЗАЦИИ ТОРГОВЛИ ВЛИЯНИЕМ

Аннотация. В статье рассматривается международный опыт криминализации торговли влиянием как самостоятельного коррупционного преступления. Торгов­ля влиянием, в отличие от традиционного взяточничества, представляет собой трёх­стороннюю схему, где посредник использует своё реальное или мнимое вли­я­ние на должностное лицо для получения выгоды, что создаёт дополнительные труд­ности для квалификации и преследования по действующему законо­да­тель­ству. Цель исследования заключается в анализе международных стандартов и на­цио­нальных практик по криминализации торговли влиянием, а также в выявлении оптимальных подходов для имплементации данной нормы в уголовное законо­дательство Казахстана.

Основные результаты показывают, что большинство государств — участни­ков меж­дународных антикоррупционных конвенций — криминализовали торгов­лю влиянием в активной и пассивной формах. При этом выделяются различные мо­дели регулирования: от прямого закрепления отдельного состава преступления (Австрия, Португалия, Канада, Украина, Молдова) до включения элементов тор­говли влиянием в общие нормы о взяточничестве (Сингапур, США, Швеция). От­сутствие специальной нормы в национальном законодательстве, как в Казахстане и ряде стран Центральной Азии, затрудняет привлечение к ответственности влия­тельных посредников и не соответствует международным обязательствам.

В этом аспекте для Казахстана предлагается поэтапная имплементация: на пер­вом этапе — расширение действующих норм о взяточничестве, на втором — вве­дение самостоятельного состава преступления торговли влиянием, что позво­лит повысить эффективность правоприменения и соответствовать требованиям меж­дународных стандартов.

Ключевые слова: торговля влиянием, коррупция, криминализация, между­на­родные стандарты, Конвенция ООН против коррупции, GRECO, должностное ли­цо, взяточничество.

Әшірбеков Марат Еркінұлы — Қазақстан Республикасы Бас прокуратурасы жанындағы Құқық қорғау органдары Академиясының ВҒЗИ қоғамдық мүдделерді қорғау саласындағы проблемаларды зерттеу орталығының бас ғылыми қызметкері, әділет аға кеңесшісі (Қазақстан Республикасы, Қосшы қ.);

Диденко Ольга Александровна — құқықтық саясатты зерттеу орталы­ғының (LPRC) кеңесшісі (Қазақстан Республикасы, Алматы қ.).

ЫҚПАЛ ЕТУ САУДАСЫН КРИМИНАЛИЗАЦИЯЛАУ БОЙЫНША ХАЛЫҚАРАЛЫҚ ТӘЖІРИБЕ

Түйіні. Мақалада тәуелсіз сыбайлас жемқорлық қылмысы ретінде ықпал ету саудасын криминализациялаудың халықаралық тәжірибесі қарастырылады. Әсер ету саудасы, дәстүрлі парақорлықтан айырмашылығы, үш жақты схема болып табылады, онда делдал өзінің нақты немесе ойдан шығарылған әсерін пайда табу үшін шенеунікке пайдаланады, бұл қолданыстағы заңнамаға сәйкес біліктілік пен қудалауға қосымша қиындықтар туғызады. Зерттеудің мақсаты ықпал ету сауда­сын криминализациялау жөніндегі халықаралық стандарттар мен ұлттық тәжіри­бе­лерді талдау, сондай-ақ осы норманы Қазақстанның қылмыстық заңнамасына имплементациялау үшін оңтайлы тәсілдерді анықтау болып табылады.

Негізгі нәтижелер халықаралық сыбайлас жемқорлыққа қарсы конвенция­ларға қатысушы мемлекеттердің көпшілігі ықпалды сауданы белсенді және пассивті түрде қылмыстық жауапкершілікке тартқанын көрсетеді. Сонымен бірге реттеудің әртүрлі модельдері ерекшеленеді: қылмыстың жеке құрамын тікелей бекітуден бастап (Австрия, Португалия, Канада, Украина, Молдова) парақорлық туралы жалпы нормаларға ықпал ету сауда элементтерін қосуға дейін (Сингапур, АҚШ, Швеция). Қазақстан мен Орталық Азияның бірқатар елдеріндегідей ұлттық заңнамада арнайы норманың болмауы ықпалды делдалдарды жауапкершілікке тар­туды қиындатады және халықаралық міндеттемелерге сәйкес келмейді.

Қазақстан үшін кезең — кезеңмен имплементациялау ұсынылады: бірінші кезеңде — парақорлық туралы қолданыстағы нормаларды кеңейту, екінші кезеңде-ықпал ету саудасы қылмысының дербес құрамын енгізу, бұл құқық қолданудың тиімділігін арттыруға және халықаралық стандарттардың талаптарына сәйкес келуге мүмкіндік береді.

Түйінді сөздер: ықпал ету саудасы, сыбайлас жемқорлық, криминализа­ция­лау, халықаралық стандарттар, БҰҰ Сыбайлас жемқорлыққа қарсы конвенциясы, GRECO, лауазымды тұлға, парақорлық.

Ashirbekov Marat Yerkenovich — chief researcher of the Center for the study of problems in the field of protection of public interests of the MNII Academy of Law Enforcement Agencies under the Prosecutor General’s Office of the Republic of Kazakhstan, senior adviser to justice (Republic of Kazakhstan, Kosshy);

Didenko Olga Alexandrovna — consultant to the Center for legal policy research (LPRC) (Republic of Kazakhstan, Almaty)

INTERNATIONAL EXPERIENCE IN CRIMINALIZING INFLUENCE PEDDING

Annotation. The article examines the international experience of criminalizing influence peddling as an independent corruption crime. Influence peddling, unlike traditional bribery, is a three-way scheme where an intermediary uses his real or perceived influence on an official to gain benefits, which creates additional difficulties for qualification and prosecution under current legislation. The purpose of the study is to analyze international standards and national practices on the criminalization of influence peddling, as well as to identify optimal approaches for the implementation of this rule in the criminal legislation of Kazakhstan.

The main results show that the majority of States parties to international anticorruption conventions have criminalized influence peddling in active and passive forms. At the same time, various regulatory models are distinguished: from the direct consolidation of a separate corpus delicti (Austria, Portugal, Canada, Ukraine, Moldova) to the inclusion of influence peddling elements in the general rules on bribery (Singapore, USA, Sweden). The absence of a special norm in national legislation, as in Kazakhstan and a number of Central Asian countries, makes it difficult to bring influential intermediaries to justice and does not comply with international obligations.

A phased implementation is proposed for Kazakhstan: at the first stage, the expansion of existing norms on bribery, and at the second stage, the introduction of an independent crime of influence peddling, which will increase the effectiveness of law enforcement and meet the requirements of international standards.

Keywords: influence peddling, corruption, criminalization, international standards, UN Convention against Corruption, GRECO, official, bribery.

 

Введение. Торговля влиянием (англ. «influence peddling») — практика исполь­зо­вания лицом своего влияния в органах государственной власти или связей с влас­тями для получения необоснованных преимуществ или предоставления приви­ле­гий другому лицу, как правило, в обмен на вознаграждение^[1].

Это одно из коррупционных преступлений, предусмотренных Конвенцией ООН против коррупции^[2]:

• взяточничество в частном секторе;
• хищение, неправомерное присвоение и иное нецелевое использование иму­щества должностным лицом;
• хищение в частном секторе;
• торговля влиянием;
• злоупотребление служебным положением;
• незаконное обогащение;
• воспрепятствование осуществлению правосудия.

Ключевое отличие от других коррупционных схем — это то, что торговля вли­я­нием — это трехсторонняя схема: инициатор схемы (передает выгоду или пре­иму­щество) — влиятельный посредник (получает выгоду или преимущество) — должностное лицо (получает выгоду или преимущество).

Для сравнения: взяточничество — это двухсторонняя схема, которая пред­полагает только инициатора (передает выгоду или преимущество) и должностное лицо (получает выгоду или преимущество).

Посредник в торговле влиянием имеет определенное и достаточное влияние на должностное лицо и может склонить его к нужному для инициатора решения. И так он продает свое влияние на должностное лицо за деньги, услуги и т. д. Как и все остальные коррупционные преступления, торговля влиянием имеет пассивную и активную форму — когда сам посредник инициирует обмен своего влияния на некую выгоду или некое преимущество, материальное или нематериальное, или ему предлагают реализовать такую схему.

Отличие посредника с влиянием от любого другого посредника в корруп­ци­онной схеме очевидна — он имеет влияние на должностное лицо и может склонить его к принятию нужного решения для взяткодателя. Обычный посредник такого влияние не имеет и осуществляет только коммуникации между взяткодателем и долж­ностным лицом для реализации их договоренности о взятке. Исходя из практики — это водители, секретари, подчиненные, которые получают и передают предмет взятки, деньги и т. д.

Посредники, имеющие влияние и оказывающие влияние на должностных лиц, не подпадают под действия статьи 368 «Посредничество во взяточничестве» УК РК. Из анализа судебной практики по коррупционным делам в Казахстане усма­три­вается, что из-за отсутствия криминализации торговли влиянием действия вли­я­тельных посредников сложно квалифицировать и их сложно привлечь к ответ­ст­венности.

Например, в деле судьи Верховного суда Ж., им было обещано оказать влия­ние на членов комиссии по качеству правосудия для положительной аттестации судьи Т.[3]

Взятка предназначалась как для передачи одному из членов комиссии по качеству правосудия, так и самому Ж., который таким образом бы монетизировал своё влияние на другое должностное лицо. Ж. был осужден только потому, что был задержан при получении части «вознаграждения» и только за этот эпизод.

Почему важна криминализация торговли влиянием? Она закрывает нишу, не охваченную традиционными статьями о взяточничестве. В этих схемах коррупции посредник может и не быть должностным лицом, из-за чего прямое взяточ­ни­чест­во не усматривается. Без специальной нормы такие ситуации труднее преследовать в уголовном порядке, привлекать к ответственности влиятельных посредников.

Отдельного внимания заслуживает связь системной коррупции с торговлей влия­нием, так как такие коррупционные схемы проявляются чаще всего, когда речь идет о реализации крупных национальных проектов, проектов государ­ст­вен­но-частного партнерства, субсидирования отдельных секторов экономики, прове­де­ния закупок в публичном и квазигосударственном секторах.

При изучении обвинительных приговоров по коррупционным делам видно, часто действия влиятельного посредника могут быть квалифицированы как по­сред­ничество, соучастие, мошенничество. Однако международные конвенции вы­деляют такие действия как отдельное коррупционное преступление и рекомендует государствам-участникам включить такое коррупционное преступление в состав уголовно-наказуемых деяний.

Другая проблема — это разные переводы с английского на русский ори­ги­наль­но­го названия trading in influence как злоупотребление влиянием в корыстных це­лях (UNCAC) или использование служебного положения в корыстных целях (Кон­вен­ция Совета Европы об уголовной ответственности против коррупции). При этом обе конвенции имеют отдельные статьи о злоупотреблении должностными пол­номочиями (abuse of functions). Это приводит к тому, что необходимость кри­ми­нализации торговли влиянием заменяется аргументами о том, что такие дей­ст­вия уже криминализованы с отсылкой на уголовную ответственность за злоупо­треб­ление должностными полномочиями.

Материалы и методы. Методы исследования включают сравнительно-пра­вовой анализ положений Конвенции ООН против коррупции, Конвенции Совета Европы об уголовной ответственности за коррупцию, мониторинговых отчетов GRECO и ОЭСР, а также изучение уголовных кодексов и судебной практики раз­личных стран Европы, Азии, Америки и СНГ.

Обсуждение и результаты показывают, что большинство государств — уча­ст­ников международных антикоррупционных конвенций — криминализовали тор­говлю влиянием в активной и пассивной формах. При этом выделяются различные модели регулирования: от прямого закрепления отдельного состава преступления (Ав­стрия, Португалия, Канада, Украина, Молдова) до включения элементов тор­гов­ли влиянием в общие нормы о взяточничестве (Сингапур, США, Швеция). От­сут­ствие специальной нормы в национальном законодательстве, как в Казахстане и ряде стран Центральной Азии, затрудняет привлечение к ответственности влия­тель­ных посредников и не соответствует международным обязательствам.

Международные обязательства по криминализации торговли влиянием.

Международные стандарты содержат обязательства для сторон кримина­ли­зовать торговлю влиянием как самостоятельное преступление.

Конвенция ООН против коррупции (UNCAC).

Статья 18 Конвенции ООН против коррупции (UNCAC) содержит рекомен­да­цию государствам установить уголовную ответственность за обещание, предложе­ние или дачу неправомерного вознаграждения любому лицу (не только государст­вен­ному служащему или лицу, приравненному к нему) с целью, чтобы это лицо по­средством своего влияния добилось от органов или лиц, принимающих реше­ния, неправомерной выгоды для инициатора, а равно за просьбу или принятие та­ким лицом вознаграждения за злоупотребление своим реальным или предпола­гае­мым влиянием.

В отличие от статей о взятках, эта норма UNCAC носит необязательный ха­рак­тер («каждое государство рассматривает возможность…»), однако, как показы­вает практика, большинство стран мира, которые ратифицировали Конвенцию ООН против коррупции, криминализовали торговлю влиянием как самостоя­тель­ное коррупционное преступление в двух формах — активной и пассивной.

Конвенция Совета Европы об уголовной ответственности за коррупцию.

Между тем, в Конвенции Совета Европы об уголовной ответственности за кор­рупцию, (ETS 173, 1999 г.)^[4] торговля влиянием уже прямо включена как обя­за­тель­ный состав: статья 12 требует криминализовать как активную, так и пассив­ную торговлю влиянием, то есть наказуемо и предложение/дача выгод посреднику за влияние на решение должностных лиц, и получение/выдвижение требований таких выгод самим посредником. Причём преступлением признаётся даже случай, когда влияние не было реально реализовано или не привело к результату.

GRECO (Группа государств Совета Европы против коррупции)^[5] осуществляет мониторинг выполнения Конвенции Совета Европы об уголовной ответственности за коррупцию. В отчетах по мониторингу GRECO подчеркивает необходимость внедрения статьи 12 ETS 173. Странам, не имеющим отдельной нормы, адресу­ют­ся рекомендации о введении ответственности за торговлю влиянием.

Казахстан является членом GRECO c 2020 года, соответственно, требования по ратификации конвенций об ответственности за коррупцию возлагаются на нашу страну, включая меры по криминализации торговли влиянием^[6].

Антикоррупционная сеть ОЭСР для стран Восточной Европы и Цен­траль­ной Азии.

Казахстан активно сотрудничает с Организацией экономического сотрудни­чества и развития (ОЭСР), которая создала такую сеть^[7], разработала и приняла Стамбульский план действий против коррупции. Для стран Восточной Европы и Центральной Азии выдвигаются рекомендации имплементировать ст. 18 UNCAC, чтобы устранить правовые пробелы в преследовании влиятельных посредников.

Например, мониторинговые группы в рамках визитов в страны Стамбульского плана действий против коррупции (Казахстан в их числе) отмечают, что от­сут­ствие нормы о торговле влиянием затрудняет наказание случаев, когда не удалось доказать прямую «услугу за вознаграждение» (классическую взятку), но есть пере­дача выгоды за неопределённое содействие через связи.

Таким образом, международные организации рассматривают торговлю влия­ни­ем как самостоятельную угрозу, подрывающую доверие к институциям, и реко­мендуют её криминализацию наряду со взяточничеством.

Криминализация торговли влиянием в различных юрисдикциях.

Европейский союз (27 стран).

Все государства ЕС являются участниками UNCAC и Конвенции Совета Ев­ропы об уголовной ответственности за коррупцию, принятой в 1999 году, поэтому, за редким исключением, во всех 27 странах Европейского Союза торговля влия­нием криминализована.

Во многих случаях в уголовных кодексах европейских стран эта норма введе­на под влиянием ст. 12 Конвенции Совета Европы об уголовной ответственности за коррупцию и охватывает обе формы — активную (дача обещания или преиму­ще­ства посреднику за воздействие на решение) и пассивную (получение посред­ником выгоды за использование влияния).

К примеру, в Австрии торговля влиянием криминализована с введением са­мос­тоятельного состава — статья 308 Уголовного кодекса (Criminal Code) Австрии («Prohibited intervention»). Которая устанавливает ответственность за торговлю влия­нием. Охватываются оба вида (лицо, обещающее или дающее выгоду влия­тельному посреднику, и сам посредник)^[8].

Также в уголовном кодексе (Criminal Code) Португалии имеется состав “tráfico de influência” (статья 335). Он охватывает как действие частного лица, пред­лагающего вознаграждение за влияние, так и действие того, кто требует или получает выгоду, обещая повлиять на публичный орган^[9].

Таким образом, подавляющее большинство стран Европейского Союза ввели самостоятельный состав преступления торговли влиянием, зачастую прямо име­нуе­мый так в уголовных кодексах. Охватываются обе формы — активная (подкуп влияющего лица) и пассивная (получение выгоды за использование влияния). Ме­ры уголовного наказания — штраф (редко) и лишение свободы (от 1 года до 8-ми лет).

Только Нидерланды и частично Германия, Швеция, Дания охватывают случаи торговли влиянием общими положениями статей об уголовной ответственности за взяточничество. Такой подход тоже возможен, он не снижает эффективности об­щих мер и реформ по противодействию коррупции в государствах Европейского Союза.

Юго-Восточная Азия (Сингапур, Южная Корея, Таиланд, Малайзия, Япония).

Ситуация в регионе Юго-Восточной Азии более разнородна: некоторые стра­ны уголовными методами расследуют случаи торговлю влиянием, другие пола­га­ются на общие нормы о взятках.

К примеру, в Сингапуре торговля влиянием частично криминализована. В уго­лов­ном законодательстве Сингапура отдельного состава по торговле влиянием нет, однако вопросы незаконного использования влияния фактически охвачена по­ло­жениями о взяточничестве. Закон о предупреждении коррупции (Prevention of Corruption Act) использует широкий подход^[10]. Параграфы 5 и 6 относят любое по­лу­чение или дачу «вознаграждения» с коррупционным умыслом к преступлениям. Специально указано, что не требуется доказательства, будто лицо, получившее вознаграждение, действительно обладало полномочиями повлиять на решение. Таким образом, если посредник взял деньги «за влияние», он несёт ответ­ствен­ность как за коррупционную сделку, даже если влияния у него не было.

В уголовном законодательстве Южной Кореи статья 133 криминализует слу­чаи предложения или получения выгоды за воздействие на решение публичного должностного лица^[11]. Это положение отсылает к статье 132 УК Южной Кореи (Cri­minal Code) (взяточничество) и фактически охватывает концепцию, анало­гичную статье 18 Конвенции ООН против коррупции.

Таким образом, следует констатировать, что ситуация с криминализацией тор­говли влиянием в регионе Юго-Восточной Азии является неоднородной. Сингапур и Малайзия полагаются на широкие нормы о взятках, частично охватывающие торговлю влиянием (без термина de jure, но с учётом посредничества и пре­зум­п­ций о коррупционной природе выгоды). Япония и Республика Корея ввели спе­ци­альные статьи, но подход Японии ограничен случаями с участием только долж­ностных лиц, тогда как положения уголовного кодекса Южной Кореи более ши­ро­кие и могут распространяться на любое лицо. Таиланд же пока остаётся без спе­ци­альной нормы о криминализации торговли влиянием.

В странах, где помимо уголовного законодательства, действуют специальные за­коны о превенции коррупции (Сингапур, Малайзия), вопросы торговли влия­ни­ем и ответственности за неё регулируются несколькими законодательными ак­та­ми. Это усиливают превентивную функцию и снижает риски использования влия­ния — реального или мнимого – на процессы принятия решений в личных целях.

Северная и Южная Америка (Канада, США и страны Латинской Аме­рики).

В странах Америки на вопросы криминализации налицо влияние как Кон­вен­ции ООН против коррупции, так и Межамериканской конвенции против корруп­ции^[12]. Многие государства Латинской Америки ввели статьи об уголовной ответ­ст­венности за торговлю влиянием ещё в 1990-2000 годах. В то же время США до сих пор не выделили торговлю влиянием отдельно, а Канада давно имеет соб­ст­венный состав преступления по торговле влиянием.

Так, в США торговля влиянием как отдельное преступление не кримина­ли­зо­вано на федеральном уровне. Деяния, схожие с торговлей влиянием, могут прес­ледоваться по другим статьям — например, как мошенничество (honest services fraud) или как незаконное вознаграждение должностного лица (illegal gratuity). Кроме того, в Уголовном кодекса США есть статья, устанавливающая уголовную ответственность за неправомерное влияние на решения о найме частного лица со стороны члена Конгресса, должностного лица или сотрудника законодательной или исполнительной власти (article 18)^[13]. Однако прямого состава, наказывающего посредника, обещающего использовать связи, нет. Это нарушает обязательства по ратифицированным конвенциям.

Канада полностью криминализовала торговлю влиянием. Уголовный кодекс Ка­нады содержит статью 121(1) запрещающую любому лицу требовать или по­лу­чать выгоду в обмен на обещание повлиять на решения правительства. Также ста­тья 121(1) привлекает к ответственности лицо, предоставляющее такую выгоду^[14]. Максимальная мера ответственности — до 5 лет лишения свободы. Этот состав охватывает и публичных должностных лиц, и третьих лиц-посредников.

В Чили торговля влиянием криминализована ещё в 1999 г. Чили дополнила Уголовный кодекс (Criminal Code) специальной нормой статьей 240 bis, которая оп­ределяет торговлю влиянием как действие должностного лица, которое за вы­году использует своё влияние на другого должностного лица. Также статья 251 на­казывает частное лицо, которое, ссылаясь на связи, требует плату за влияние^[15]. Максимальная санкция за эти преступления — до 5 лет лишения свободы.

Практически во всех латиноамериканских странах торговля влиянием прямо признаётся преступлением — обычно под термином “tráfico de influencias” в уго­ловных кодексах, с охватом активных и пассивных действий. Санкции умеренные (как правило, до 5-6 лет). Это отражает и обязательства по Межамериканской кон­вен­ции против коррупции 1996 года, так и по Конвенции ООН против коррупции.

Исключением являются США, где по историческим причинам такой состав отсутствует, хотя смежные действия преследуются иными статьями (мошен­ни­че­ст­во, сговор и другими). Канада и большинство стран региона обеспечили уго­лов­но-правовой запрет торговли влиянием ещё до ратификации Конвенции ООН про­тив коррупции либо вскоре после его вступления. Таким образом, регион в целом про­демонстрировал приверженность криминализации торговли влиянием, не­смот­ря на отсутствие сильных мониторинговых механизмов, подобных GRECO.

Ближний Восток и Северная Африка.

Практика по криминализации торговли влиянием в этом регионе неоднородна, в отличие от европейского региона или стран Северной и Южной Америки. На это влияет отсутствие строгих обязательств по криминализации, большинство стран этого региона ратифицировали только Конвенцию ООН против коррупции, ко­то­рая не имеет строгого обязательства от стран-участниц по криминализации торгов­ли влиянием.

Арабская конвенция против коррупции^[16] содержит положения о кримина­ли­зации торговли влиянием (ст. 4 Арабской конвенции), однако они не являются им­перативными нормами и оставляют вопрос криминализации торговли влиянием на усмотрение стран-участниц в контексте их национального уголовного законода­тель­ства.

Большинство стран региона криминализовали торговлю влиянием — либо че­рез внесение соответствующих поправок в статьи по взяточничеству, либо путем вве­дения отдельного состава. Турция и Марокко — яркие примеры выполнения меж­дународных обязательств: они ввели чёткие нормы о торговле влиянием в со­от­ветствии с требованием Конвенции ООН против коррупции и Конвенции Со­вета Европы об уголовной ответственности.

Арабские страны также преимущественно криминализовали торговлю влия­ни­ем, что также является показателем значительного прогресса в антикорруп­цион­ных реформах и в выполнении международных обязательств.

Восточная Европа: Украина, Беларусь, Молдова.

Неоднозначна ситуация с криминализацией торговли влиянием в постсовет­ских странах, которые интегрированы в европейское движение против коррупции (Украина и Молдова), а также в Беларуси, которая не имеет такой интеграции.

Очевидно, что Украина и Молдова следует свои международным, и в первую оче­редь, европейским обязательствам по приведению уголовного законода­тель­ст­ва в соответствие с требованиями Конвенции ООН против коррупции и Конвенции Совета Европы об уголовной ответственности за коррупцию. Обе страны кримина­лизовали торговлю влиянием как отдельное преступление в активной и пассивной формах.

Беларусь, как и страны Центральной Азии, остается страной, где торговля вли­я­нием не криминализована и отдельные случаи торговли влиянием не охвачены существующими составами.

Кавказ: Грузия, Армения, Азербайджан.

Все три страны являются странами-участницами GRECO и криминализовали торговлю влиянием в полной или частичной форме. Это отвечает обязательствам стран как участниц Конвенции ООН против коррупции, GRECO и Конвенции Со­вета Европы об уголовной ответственности за коррупцию. Грузия и Азербайджан установили уголовную ответственность за активную и пассивную форму торговли влиянием, санкции предусматривают лишение свободы на значительные сроки.

Центральная Азия: Казахстан, Узбекистан, Кыргызстан, Таджикистан, Туркменистан.

В регионе Центральной Азии торговля влиянием не криминализована в долж­ной мере во всех странах и этот регион отстает от большинства развитых и разви­ваю­щихся стран мира по выполнению этого обязательства.

При этом, обязательства GRECO распространяются только на Казахстан.

В странах Центральной Азии доминирует старый подход к криминализации кор­рупционных преступлений. В основном, ответственность ограничена случаями получения и дачи взятки, злоупотребление должностными полномочиями. В некоторых юрисдикциях криминализовано посредничество во взяточничестве. Од­на­ко это далеко не тот подход, который должны выполнить страны как участницы Конвенции ООН против коррупции.

Страны региона Центральной Азии все еще ограничиваются частичным при­менением общих норм о взяточничестве. Полнота криминализации торговли влия­нием в каждом случае коррелирует с объемом выполнения международных анти­кор­рупционных обязательств и степенью реализации рекомендаций GRECO и Стамбульского плана действий против коррупции.

В целом, странам региона Центральной Азии предстоит работа по импле­мен­тации положений Конвенции ООН против коррупции в национальное уголовное за­конодательство, включая криминализацию торговли влиянием.

Проведённый анализ международной практики показывает, что кримина­ли­зация торговли влиянием является одним из ключевых инструментов в борьбе с коррупцией, позволяя закрыть пробелы, которые возникают при традиционном под­ходе к уголовной ответственности за взяточничество. Подавляющее боль­шин­ство государств, особенно в рамках GRECO, пошли по пути выделения торговли влиянием в качестве самостоятельного состава преступления. Такой подход обес­пе­чивает более широкий охват как активной, так и пассивной формы деяния, рас­пространяется на лиц, не являющихся государственными служащими, и тем самым отвечает требованиям международных антикоррупционных конвенций.

В то же время в ряде стран торговля влиянием остаётся интегрированной в сос­тавы взяточничества или посредничества во взяточничестве. Эти варианты представляют собой компромиссные модели, которые позволяют формально учи­тывать международные обязательства, но не всегда обеспечивают достаточный уро­вень превенции и эффективности правоприменения.

Заключение. Криминализация торговли влиянием является важным элемен­том антикоррупционной политики, позволяющим восполнить пробелы, не охваты­вае­мые традиционными составами о взяточничестве. Для Казахстана, на наш взгляд, оптимальным представляется постепенный, поэтапный путь имплемен­та­ции. На первом этапе целесообразно включить положения о торговле влиянием в сос­тавы преступлений, связанных с дачей и получением взятки, с распро­стра­не­нием ответственности на широкий круг субъектов и сохранением санкций на уров­не взяточничества.

Такой подход позволит выполнить часть обязательств по Конвенции ООН против коррупции, а также требований GRECO. На втором этапе, опираясь на на­коп­ленную судебную практику, возможен переход к полной криминализации тор­говли влиянием как отдельного преступления.

Таким образом, вопрос о криминализации торговли влиянием в Казахстане тре­бует стратегического подхода: постепенное внедрение с учётом национальных особенностей и международных обязательств обеспечит эффективность правопри­менения и повысит устойчивость антикоррупционной системы.

 

Список литературы

1. https://en.wikipedia.org/wiki/Influence_peddling
2. Конвенция Организации Объединенных Наций против коррупции, Принята резолюцией 58/4 Генеральной Ассамблеи от 31 октября 2003 года // https://www.un.org/ru/documents/decl_conv/conventions/corruption.shtml
3. Приговор суда № 2 района Байконыр города Нур-Султан по делу № 7150-21-00-1/189 от 3 декабря 2021 года.
4. Конвенция Совета Европы об уголовной ответственности за коррупцию. 1999 год. // https://rm.coe.int/168007f58c
5. GRECO Группа стран Совета Европы. Мониторинг реализации Конвенции Совета Европы об уголовной ответственности за коррупцию // https://www.coe.int/en/web/greco
6. Информация о статусе Казахстана как страны-члена GRECO // https://www.coe.int/en/web/greco/kazakhstan
7. Стамбульский план действий против коррупции ОЭСР // https://www.oecd.org/ru/publications/2016/10/istanbul-anti-corruption-action-plan_43d31b56.html
8. Уголовный кодекс Австрии от 29 января 1974 г. // https://www.ris.bka.gv.at/GeltendeFassung.wxe?Abfrage=Bundesnormen&Gesetzesnummer=10002296&FassungVom=2001-06-30
9. Уголовный кодекс Португалии (утверждён законодательным декретом №4/2003 от 18.11.2003 г.) // https://legislationline.org/sites/default/files/2023-10/PORTUGAL_Criminal%20Code.pdf
10. Закон Сингапура «О предупреждении коррупции» (Prevention Corruption Act) от 17 июня 1960 г. // https://sso.agc.gov.sg/Act/PCA1960?ProvIds=P13-#pr11-
11. Уголовный кодекс Южной Кореи (Утвержден Законом № 293 от 18 сентября 1953 г. // https://www.refworld.org/legal/legislation/natlegbod/1953/en/37944
12. https://www.oas.org/en/sla/dil/inter_american_treaties_B-58_against_Corruption.asp
13. Article 18 Свод законов США § 227 — Неправомерное влияние на решения частного предприятия о найме со стороны члена Конгресса или должностного лица или сотрудника законодательной или исполнительной власти // https://www.law.cornell.edu/uscode/text/18/227
14. Уголовный кодекс Канады по состоянию на 08.04.2025 г. // https://laws-lois.justice.gc.ca/eng/acts/c-46/page-22.html#h-117813
15. Уголовный кодекс Чили (с изменениями, внесенными Законом № 21123 от 10.12.2018 г.) // https://cjad.nottingham.ac.uk/documents/implementations/pdf/Chile-Criminal_Code_amend_2020__ES.pdf
16. Арабская конвенция против коррупции от 2010 г. // https://star.worldbank.org/sites/star/files/Arab-Convention-Against-Corruption.pdf

References

1. https://en.wikipedia.org/wiki/Influence_peddling
2. Konventsiya Organizatsii Ob»yedinennykh Natsiy protiv korruptsii, Prinyata rezolyutsiyey 58/4 General’noy Assamblei ot 31 oktyabrya 2003 goda // https://www.un.org/ru/documents/decl_conv/conventions/corruption.shtml
3. Prigovor suda № 2 rayona Baykonyr goroda Nur-Sultan po delu № 7150-21-00-1/189 ot 3 dekabrya 2021 goda.
4. Konventsiya Soveta Yevropy ob ugolovnoy otvetstvennosti za korruptsiyu. 1999 god. // https://rm.coe.int/168007f58c
5. GRECO Gruppa stran Soveta Yevropy. Monitoring realizatsii Konventsii Soveta Yevropy ob ugolovnoy otvetstvennosti za korruptsiyu // https://www.coe.int/en/web/greco
6. Informatsiya o statuse Kazakhstana kak strany-chlena GRECO // https://www.coe.int/en/web/greco/kazakhstan
7. Stambul’skiy plan deystviy protiv korruptsii OESR // https://www.oecd.org/ru/publications/2016/10/istanbul-anti-corruption-action-plan_43d31b56.html
8. Ugolovnyy kodeks Avstrii ot 29 yanvarya 1974 g. // https://www.ris.bka.gv.at/GeltendeFassung.wxe?Abfrage=Bundesnormen&Gesetzesnummer=10002296&FassungVom=2001-06-30
9. Ugolovnyy kodeks Portugalii (utverzhdon zakonodatel’nym dekretom №4/2003 ot 18.11.2003 g.) // https://legislationline.org/sites/default/files/2023-10/PORTUGAL_Criminal%20Code.pdf
10. Zakon Singapura «O preduprezhdenii korruptsii» (Prevention Corruption Act) ot 17 iyunya 1960 g. // https://sso.agc.gov.sg/Act/PCA1960?ProvIds=P13-#pr11-
11. Ugolovnyy kodeks Yuzhnoy Korei (Utverzhden Zakonom № 293 ot 18 sentyabrya 1953 g. // https://www.refworld.org/legal/legislation/natlegbod/1953/en/37944
12. https://www.oas.org/en/sla/dil/inter_american_treaties_B-58_against_Corruption.asp
13. Article 18 Svod zakonov SSHA § 227 — Nepravomernoye vliyaniye na resheniya chastnogo predpriyatiya o nayme so storony chlena Kongressa ili dolzhnostnogo litsa ili sotrudnika zakonodatel’noy ili ispolnitel’noy vlasti // https://www.law.cornell.edu/uscode/text/18/227
14. Ugolovnyy kodeks Kanady po sostoyaniyu na 08.04.2025 g. // https://laws-lois.justice.gc.ca/eng/acts/c-46/page-22.html#h-117813
15. Ugolovnyy kodeks Chili (s izmeneniyami, vnesennymi Zakonom № 21123 ot 10.12.2018 g.) // https://cjad.nottingham.ac.uk/documents/implementations/pdf/Chile-Criminal_Code_amend_2020__ES.pdf
16. Arabskaya konventsiya protiv korruptsii ot 2010 g. // https://star.worldbank.org/sites/star/files/Arab-Convention-Against-Corruption.pdf

---

МРНТИ 14.35.09

УДК 378.147:81’243

Букина Татьяна Григорьевна — заведующая кафедрой иностранных языков Уральского юридического института МВД России, кандидат филологических наук, доцент (Российская Федерация, г. Екатеринбург)

ПРОБЛЕМЫ ПРЕПОДАВАНИЯ ДИСЦИПЛИНЫ «РУССКИЙ ЯЗЫК В ЮРИСПРУДЕНЦИИ» В ИНОСТРАННОЙ АУДИТОРИИ

Аннотация. В статье рассматриваются сложности преподавания русского языка как иностранного в контексте юриспруденции. Подчеркиваются проблемы, с которыми сталкиваются преподаватели и иностранные обучающиеся при освоении юридического языка, включая лексические трудности и грамматические особенности, такие как система падежей. Культурные аспекты также играют важ­ную роль, поскольку различные правовые нормы могут приводить к недопони­ма­нию. Статья акцентирует внимание на необходимости интеграции культурного кон­текста в учебный план. Автор указывает, что проблемным вопросом при изу­че­нии юридического языка является недостаточное количество специализиро­ван­ных учебных материалов. Кроме того, обсуждаются инновационные методики пре­подавания, такие как ролевые игры, кейс-методы и симуляции, а также внедре­ние современных технологий в образовательный процесс, для повышения вовле­чен­ности иностранных обучающихся в образовательный процесс. В качестве вы­вода автор предлагает связывать изучение языка с реальными юридическими сце­нариями, что может повысить интерес и мотивацию к изучению русского языка для специальных целей.

Ключевые слова: юридический язык, кейс-метод, русский язык как ино­стран­ный, образовательный процесс, интерактивные методы, обучение, моти­вация, термины.

Букина Татьяна Григорьевна — Ресей ІІМ Орал заң институтының шет тілдері кафедрасының меңгерушісі, филология ғылымдарының кандидаты, доценті (Ресей Федерациясы, Екатеринбург қ.)

ШЕТЕЛДІК АУДИТОРИЯДА «ҚҰҚЫҚТАНУДАҒЫ ОРЫС ТІЛІ» ПӘНІН ОҚЫТУ МӘСЕЛЕЛЕРІ

Түйін. Мақалада құқықтану контекстінде орыс тілін шет тілі ретінде оқыту­дың қиындықтары қарастырылады. Құқықтық тілді меңгеру кезінде оқытушылар мен шетелдік білім алушылардың алдында тұрған проблемаларға, соның ішінде лексикалық қиындықтар мен грамматикалық ерекшеліктерге, мысалы, істер жүйесі­не баса назар аударылады. Мәдени аспектілер де маңызды рөл атқарады, өйткені әртүрлі құқықтық нормалар түсініспеушілікке әкелуі мүмкін. Мақала мәдени контекстті оқу жоспарына біріктіру қажеттілігіне назар аударады. Автор құқықтық тілді үйрену кезінде проблемалық мәселе мамандандырылған оқу материалдарының жеткіліксіз саны болып табылатынын атап көрсетеді. Сонымен қатар, шетелдік білім алушылардың білім беру процесіне қатысуын арттыру үшін рөлдік ойындар, кейс-әдістер және модельдеу, сондай-ақ білім беру процесіне за­ма­науи технологияларды енгізу сияқты оқытудың инновациялық әдістемелері тал­қыланады. Қорытынды ретінде автор тіл үйренуді нақты құқықтық сценарий­лер­мен байланыстыруды ұсынады, бұл арнайы мақсаттар үшін орыс тілін үйренуге қызығушылық пен мотивацияны арттыруы мүмкін.

Түйінді сөздер: құқықтық тіл, кейс-әдіс, орыс тілі шет тілі ретінде, білім беру процесі, интерактивті әдістер, оқыту, мотивация, терминдер.

Bukina Tatyana Grigoryevna — head of the department of foreign languages of the Ural Law Institute of the Ministry of Internal Affairs of Russia, candidate of philological sciences, associate professor ((Russian Federation, Ekaterinburg)

PROBLEMS OF TEACHING THE DISCIPLINE «RUSSIAN LANGUAGE IN LAW» TO AN INTERNATIONAL AUDIENCE

Annotation. This article examines the complexities of teaching Russian as a foreign language within the context of law. It highlights the challenges faced by educators and foreign learners in mastering legal language, including lexical difficulties and grammatical features such as the case system. Cultural aspects also play a significant role, as varying legal norms can lead to misunderstandings. The article emphasizes the necessity of integrating cultural context into the curriculum. The author points out that a problematic issue in studying legal language is the lack of specialized teaching materials. Additionally, innovative teaching methodologies are discussed, such as role-playing, case methods, and simulations, as well as the incorporation of modern technologies into the educational process to enhance engagement among foreign learners. In conclusion, the author suggests linking language study to real legal scenarios, which can increase interest and motivation for learning Russian for specific purposes.

Keywords: legal language, case method, russian as a foreign language, educational process, interactive methods, teaching, motivation, terms.

 

Введение. Преподавание русского языка как иностранного в контексте юрис­пру­денции представляет собой сложную и многогранную задачу. Современная юридическая практика требует от специалистов не только знания языка, но и по­нимания специфики юридической лексики, стилей речи и культурных аспектов, свя­занных с правовой системой.

В данной работе будут рассмотрены основные проблемы, с которыми стал­ки­ваются преподаватели и иностранные обучающиеся образовательных организаций системы МВД при изучении дисциплины «Русский язык в юриспруденции».

Материалы и методы. При изучении юридического языка использовались специализированные учебные материалы и научная литература. В работе обсуж­да­ются инновационные методики преподавания, такие как ролевые игры, кейс-методы и симуляции, а также внедрение современных технологий в образо­ва­тель­ный процесс, для повышения вовлеченности иностранных обучающихся в образо­ва­тельный процесс.

Обсуждение и результаты. Одной из главных проблем является сложность юридической лексики. Правовые термины часто имеют специфическое значение, которое может отличаться от общего употребления. Например, слова «обвинение», «до­казательство» или «правонарушение» могут вызывать трудности у иностран­цев, не знакомых с контекстом. Исследование, проведенное в 2020 году в МГУ, по­казало, что более 60 % иностранных студентов испытывают трудности с пони­ма­нием таких терминов.

Кроме того, многие термины имеют синонимы, паронимы и различные оттен­ки значений в зависимости от контекста. Например, сложности возникают при ис­пользовании паронимов «объектный-объективный». Преподавателю необходимо уделять внимание не только переводу слов, но и объяснению их значений в юри­дическом контексте. Это требует дополнительных усилий и времени на занятиях. Согласно исследованию 2019 года, студенты, испытывающие языковые труд­нос­ти, тратят в среднем на 30 % больше времени на изучение юридических текстов. Это снижает их возможности для участия в дополнительных академических ме­роприятиях и ограничивает доступ к более глубокому изучению предмета. Более того, языковые барьеры снижают уверенность студентов в своих знаниях, что осо­бенно заметно при подготовке к монологическому выступлению.

Следующей проблемой при изучении русского юридического языка ино­стран­ными обучающимися являются грамматические трудности. Русский язык обладает сложной грамматической структурой. Например, система падежей и согласование слов в предложении часто вызывает затруднения. В юридической практике важно не только правильно использовать термины, но и правильно формулировать пред­ло­жения, чтобы избежать юридических ошибок. Для решения грамматических проб­лем можно порекомендовать работу с параллельными конструкциями. Напри­мер, при пересказе юридического текста давать задание заменить существи­тель­ные с процессуальным значением на глагольные конструкции. Например: Процесс создания правовых норм делится на два основных этапа. — Правовые нормы создаются в два этапа.

Проблемным вопросом в изучении юридического языка являются культурные различия, которые могут влиять на восприятие правовых норм и практик. Напри­мер, в разных странах могут существовать различные подходы к правосудию и пра­вопорядку, что может вызывать недопонимание у иностранных студентов. К примеру, термин виндикационный иск, который отсутствует в правовых системах некоторых стран, затрудняет его интерпретацию и понимание. Это подчеркивает необходимость разработки адаптированных учебных материалов и подходов для облегчения усвоения таких понятий. Как отмечает Н. Г. Павлова, в современных условиях «сравнение различных правовых культур, анализ путей сближения на­цио­нальных законодательств приобретает все более важное значение»[1].

Преподаватели должны интегрировать культурные аспекты в учебный про­цесс, чтобы иностранные обучающиеся могли лучше понимать контекст и значе­ние юридических терминов и концепций. Это может включать изучение правовых систем других стран и их сравнительный анализ. Важным аспектом такого обу­че­ния является «способность при контакте с другой культурой понимать иные обы­чаи, привычки, иные нормы социального поведения, осознавая при этом факт их чужеродности»[2].

Еще одной проблемой изучения юридического языка является недостаток спе­циа­лизированных учебных материалов. На сегодняшний день в России наблю­да­ет­ся значительный дефицит учебной литературы, направленной на обучение ино­странцев юридической терминологии на русском языке. Согласно исследованию Института русского языка им. А.С. Пушкина выявило, что лишь 15 % учебников по русскому языку для иностранцев содержат разделы, непосредственно посвя­щён­ные юридической тематике. Это свидетельствует о недостаточной адаптации существующих образовательных ресурсов к потребностям иностранных студен­тов, изучающих юриспруденцию.

Недостаток специализированных учебных материалов оказывает значитель­ное влияние на процесс обучения иностранных обучающихся юридической тер­ми­но­логии на русском языке. Нехватка таких материалов увеличивает время, необхо­ди­мое для освоения юридических понятий. А. Н. Шепелёв отмечает, что «в России исследования по проблемам юридического языка носят в своей основе теоре­ти­ческий и бессистемный характер и в большей мере посвящены языку нормативно-правовых актов»[3]. Это подчеркивает необходимость разработки более системати­зи­рованных и практических учебных материалов, которые способствовали бы лучшему пониманию юридической терминологии.

Выбор методических подходов к преподаванию также следует отнести к проб­леме преподавания юридического языка. Традиционные методы обучения, такие как лекции и семинары, могут не всегда быть эффективными для иностранной аудитории. Необходимы новые подходы, которые будут учитывать особенности восприятия языка иностранцами. Коммуникативный подход в обучении языкам, возникший в 1970-х годах, основывается на принципе, что наиболее эффективное освоение языка происходит через его использование в реальных коммуникативных ситуациях. В преподавании юридического русского языка этот подход акценти­ру­ет внимание на практическом применении профессиональной лексики и грамма­ти­ки в условиях, максимально приближенных к реальным. Интерактивные мето­ды, такие как ролевые игры и симуляции судебных процессов, позволяют иност­ран­ным обучающимся не только изучать язык, но и развивать навыки, необхо­ди­мые для их будущей профессиональной деятельности. Исследование, проведенное в 2020 году в Московском государственном университете, показало, что студенты, обучавшиеся по данной методике, демонстрировали значительно более высокие результаты в овладении навыками устной речи, что подтверждает эффективность этого подхода.

Практическое внедрение коммуникативного подхода в образовательный про­цесс юридического русского языка включает использование кейс-методов, дело­вых игр и симуляций, например, судебных заседаний. Эти методы не только по­мо­гают обучающимся освоить юридическую лексику и грамматику, но также разви­ва­ют их аналитические способности, навыки аргументации и юридического ана­лиза, что имеет особое значение для их профессионального становления. В этом контексте важно, чтобы «учебные задания и упражнения стимулировали студентов к развитию навыков межкультурной коммуникации, включая адаптацию речи и использование культурно-адекватных принципов в общении»[4]. Например, кейс-ме­тод, учитывающий культурные различия и особенности правовых систем, поз­воляет обучающимся анализировать ситуации из различных правовых систем, что способствует лучшему пониманию универсальных и специфичных аспектов права.

К инновационным методам обучения относится внедрение современных тех­но­логий в образовательный процесс. Использование онлайн-курсов и интерактив­ных платформ, таких как Moodle, способствует повышению вовлеченности иност­ран­ных обучающихся в образовательный процесс, которые могут сталкиваться с трудностями адаптации к новому языковому и культурному окружению. Онлайн-ре­сурсы обеспечивают гибкость в обучении, позволяя обучающимся осваивать ма­териал в удобное для них время и в удобном темпе.

Мотивация иностранных обучающихся —– еще одна ключевая проблема. Ино­странцы могут испытывать трудности с мотивацией, особенно если они не ви­дят непосредственной связи между изучением языка и своей будущей профессио­наль­ной деятельностью. Преподаватели должны активно работать над созданием мотивационной среды, демонстрируя практическое значение изучаемого мате­ри­ала. Использование реальных юридических документов, присутствие на судебных заседаниях могут значительно повысить интерес обучающихся к изучению русско­го языка в контексте юриспруденции.

Заключение. Таким образом, в ходе проведенного исследования были выяв­ле­ны ключевые проблемы, с которыми сталкиваются иностранные обучающиеся во время изучения дисциплины «Русский язык в юриспруденции». Среди них наиболее значимыми являются языковые барьеры, различия в правовых системах стран, недостаток специализированных учебных материалов, выбор методи­ческо­го подхода, а также проблема мотивации.

Эти факторы существенно затрудняют процесс обучения, препятствуя форми­ро­ванию необходимых навыков и знаний для профессиональной деятельности в юридической сфере. Анализ показал, что для преодоления данных трудностей тре­бу­ется комплексный подход, учитывающий как индивидуальные потребности сту­дентов, так и особенности правовой системы России. Для повышения мотивации к изучению русского юридического языка необходимо разработать специали­зи­ро­ванные учебные материалы, адаптированные под уровень подготовки и культур­ные особенности иностранных обучающихся и связывающие изучение языка с реаль­ными юридическими сценариями,

Список литературы

1. Павлова Н. Г. К вопросу о соотношении понятий «правовая система» и «пра­вовая культура» в сравнительном правоведении // Вестник РУДН, серия Юри­дические науки. — 2014. — № 4. С. 17 (С. 14-24.)
2. Силкович Л. Концептуальные основания разработки учебного пособия, ори­ен­тированного на подготовку будущего учителя иностранного языка к межкуль­турной коммуникации // Linguodidactica. — 2020. — Т. 24. С. 257 (С. 255- 264).
3. Шепелёв А. Н. Ясность и простота — требование к юридическому языку // ПРАВО: история и современность. — 2019. — № 1. С. 24 (С. 21-27).
4. Колесник О. Г. Формирование межкультурной компетенции у студентов-юристов в процессе обучения иностранному языку // Либерально-демократические ценности. — 2024. — Т. 8. — № 2. // https://liberal-journal.ru/PDF/04KLLD224.pdf

References

1. Pavlova N. G. K voprosu o sootnoshenii ponyatiy «pravovaya sistema» i «pra-vovaya kul’tura» v sravnitel’nom pravovedenii // Vestnik RUDN, seriya Yuri-dicheskiye nauki. — 2014. — № 4. S. 17 (S. 14-24.)
2. Silkovich L. Kontseptual’nyye osnovaniya razrabotki uchebnogo posobiya, ori¬yen-tirovannogo na podgotovku budushchego uchitelya inostrannogo yazyka k mezhkul’-turnoy kommunikatsii // Linguodidactica. — 2020. — T. 24. S. 257 (S. 255- 264).
3. Shepelov A. N. Yasnost’ i prostota — trebovaniye k yuridicheskomu yazyku // PRAVO: istoriya i sovremennost’. — 2019. — № 1. S. 24 (S. 21-27).
4. Kolesnik O. G. Formirovaniye mezhkul’turnoy kompetentsii u studentov-yuristov v protsesse obucheniya inostrannomu yazyku // Liberal’no-demokraticheskiye tsennosti. — 2024. — T. 8. — № 2. // https://liberal-journal.ru/PDF/04KLLD224.pdf

---

МРНТИ 10.71.01

УДК 34.07

Исмаилбаев Тимурлан Шамильевич — главный научный сотрудник Центра исследования проблем в сфере защиты общественных интересов Межведомственного научно-исследовательского института Академии правоохранительных органов при Генеральной прокуратуре Республики Казахстан, старший советник юстиции (Республика Казахстан, г. Косшы);

Ермекова Зауреш Джумаевна — ведущий научный сотрудник Центра исследования проблем в сфере защиты общественных интересов Межведомственного научно-исследовательского института Академии правоохранительных органов при Генеральной прокуратуре Республики Казахстан, магистр юридических наук, старший советник юстиции (Республика Казахстан, г. Косшы)

БЕЗУПРЕЧНАЯ РЕПУТАЦИЯ КАК КРИТЕРИЙ ОЦЕНКИ ГОСУДАРСТВЕННОГО СЛУЖАЩЕГО

Аннотация. В Казахстане функционирует специально созданный аппарат, необходимый для государственного управления. Действующее законодательство в области государственной службы свидетельствует о необходимости дальней­шего его совершенствования. Авторы предлагают при поступлении на должность государственного служащего к кандидату рассмотреть требования института «без­упречность репутации». Опыт зарубежных стран (Польша, КНР, Молдова) пока­зывает о том, что институт безупречной репутации является важной составляющей сотрудника правоохранительных органов. В безупречность репутации для лица, занимающего государственную должность, должна вхо­дить и такая весьма важная составляющая, как взаимоотношения с детьми, их воспи­тание, поскольку, как из­вестно, воспитание детей — обязанность родителей. При этом предлагается оцен­ку собранным сведениям на кандидата и соответствие его требованию «безупреч­ной репутации» возложить на приемные комиссии учебных заведений и руководи­те­лей правоохранительного органа, куда для прохождения службы будет направ­лен слушатель.

Ключевые слова: государственная служба, безупречная репутация, государ­ствен­ная должность, дефиниция, кандидат, добропорядочность, судимость, про­фес­си­о­наль­ные качества, правоохранительные органы.

Исмаилбаев Тимурлан Шамильевич — Қазақстан Республикасы Бас проку­ра­турасының жанындағы Құқық қорғау органдары академиясы Ведомство­ара­лық ғылыми-зерттеу институтының қоғамдық мүдделерді қорғау саласындағы проблемаларды зерттеу орталығы бас ғылыми қызметкері, аға әділет кеңесшісі (Қазақстан Республикасы, Қосшы қ.);

Ермекова Зәуреш Джумақызы — Қазақстан Республикасы Бас прокурату­ра­сының жанындағы Құқық қорғау органдары академиясы Ведомствоаралық ғылыми-зерттеу институтының қоғамдық мүдделерді қорғау саласындағы проб­ле­маларды зерттеу орталығы жетекші ғылыми қызметкері, аға әділет кеңесшісі (Қазақстан Республикасы, Қосшы қ.)

МЕМЛЕКЕТТІК ҚЫЗМЕТКЕРДІ БАҒАЛАУ КРИТЕРИЙІ РЕТІНДЕГІ МІНСІЗ БЕДЕЛ

Түйін. Қазақстанда мемлекеттік басқаруға қажетті арнайы құрылған аппарат жұмыс істейді. Мемлекеттік қызмет саласындағы қолданыстағы заңнама оны одан әрі жетілдіру қажеттігін көрсетеді. Авторлар мемлекеттік қызметші лауазымына үміткерге өтініш берген кезде институттың талаптарын қарастыруды ұсынады «мін­сіз бедел». Шет елдердің (Польша, Қытай, Молдова) тәжірибесі мінсіз бедел институты құқық қорғау органы қызметкерінің маңызды құрамдас бөлігі екенін көрсетеді. Мемлекеттік лауазымды атқаратын адам үшін мінсіз беделге балалар­мен қарым-қатынас, оларды мадақтау сияқты өте маңызды құрамдас болуы керек, өйткені, біз білетіндей, балаларды тәрбиелеу ата-ананың міндеті. Бұл ретте кан­ди­датқа жиналған ақпаратты бағалау және оның «мінсіз беделі» талабына сәйкестігін білім беру ұйымдарының қабылдау комиссияларына және құқық қорғау органы­ның басшыларына тапсыру ұсынылады, онда студент қызмет етуге жіберіледі.

Түйінді сөздер: мемлекеттік қызмет, мінсіз бедел, мемлекеттік лауазым, анық­тама, кандидат, адалдық, соттылық, кәсіби қасиеттер, құқық қорғау органда­ры.

Ismailbaev Timurlan Shamilevich — chief researcher at the Center for research on problems in the sphere of public interest protection of the Interdepartmental Scientific Research Institute of the Academy of Law Enforcement Agencies under the General Prosecutor’s Office of the Republic of Kazakhstan, senior adviser of justice (Republic of Kazakhstan, Kosshy);

Yermekova Zauresh Dzhumaevna — leading researcher at the Center for research on problems in the sphere of public interest protection of the Interdepartmental Scientific Research Institute of the Academy of Law Enforcement Agencies under the General Prosecutor’s Office of the Republic of Kazakhstan, senior adviser of justice (Republic of Kazakhstan, Kosshy)

IMPECCABLE REPUTATION AS A CRITERION FOR EVALUATING A state SERVANT

Annotation. Kazakhstan has a specially created apparatus necessary for public administration. Current legislation in the field of civil service indicates the need for its further improvement. The authors propose that when applying for the position of civil servant to a candidate, consider the requirements of the institute «impeccability of reputation». The experience of foreign countries (Poland, China, Moldova) shows that the institution of impeccable reputation is an important component of a law enforcement officer. The impeccability of reputation for a person holding a state position should also include such a very important component as relationships with children, their education, since, as you know, raising children is the responsibility of parents. At the same time, it is proposed to entrust the assessment of the collected information on the candidate and his compliance with the requirement «of impeccable reputation» to the admissions committees of educational institutions and heads of the law enforcement agency where the student will be sent to serve.

Keywords: an office under government, impeccable reputation, public office, definition, candidate, integrity, criminal record, professional qualities, law enforcement.

 

Введение. Государственным служащим принадлежит главная роль в осу­ще­ст­в­лении государственной власти, в обеспечении и укреплении законности и пра­во­порядка, охране прав и интересов граждан.

Тем самым государственный служащий должен обладать высокими морально-нравственными качествами и добропорядочностью.

В этой связи возникает необходимость в тщательном пересмотре сущест­вую­щих ограничений при поступлении на государственную службу и ее прохождении с точки зрения объективности сегодняшних реалий.

Материалы и методы. Методологическую основу исследования составляют об­щенаучные и частно-научные методы познания социально-правовых явлений (сравнительно-правовой, логико-системный, формально-логический и др.). Было изучено законодательство Республики Казахстан (далее — РК), регламентирую­щее вопросы в сфере государственной службы. По данному вопросу были рас­смо­трены работы ученых^[1].

Обсуждение и результаты. Конституция РК, фиксируя право граждан РК «участвовать в управлении делами государства как непосредственно, так и через своих представителей», одновременно предусматривает и равный доступ своих граждан к государственной службе.

Право занимать государственную должность гражданином РК является одним из способов управления государством.

При этом под государственной должностью понимаются все должности, уста­навливаемые в государстве.

Реализация конституционного права на участие в управлении государством обеспечены законами.

Гражданин РК при реализации своего права при поступлении на государ­ст­венную службу (в том числе правоохранительную) руководствуется Законом РК «О государственной службе Республики Казахстан»[2].

При этом государственная служба может функционировать только при ус­ло­вии доверия со стороны общества. Обладание безупречной репутацией, на наш взгляд, является одной из составляющей государственного служащего.

«На государственной службе нерешенным остается вопрос безупречной репу­тации» — отмечал Президент Республики Казахстан 17 июля 2024 года в ходе утверждения Концепции развития государственной службы Республики Казахстан на 2024-2029 гг.

На наш взгляд, безупречная репутация государственного служащего — это его главный профессиональный капитал и залог эффективного выполнения своих функ­ций на благо общества.

Е. Г. Гуличева отмечала, что установление безупречной репутации содержа­тель­но связано с отсутствием таких параметров, как нахождение в местах лишения свободы или наложение иного вида уголовного наказания; факт совершения уго­лов­ного преступления; судимость; некоторые виды административных право­на­рушений; некоторые виды заболеваний[3]. Т. В. Серкова отмечала, что понятие «без­упречная репутация» носит оценочный характер[4].

Безупречность репутации, с правовой точки зрения, означает отсутствие у кан­дидата на государственную службу нарушений уголовного, административного, трудового и другого законодательства во всех сферах и безукоризненность его по­веде­ния не только во время работы, но и в быту[5].

Законодательство РК к судьям закрепляет требования о наличии безупречной репутации.

Так, в статье 29 Конституционного закона РК «О судебной системе и статусе судей РК» № 132 от 25 декабря 2000 года закреплено о том, что кандидаты в судьи должны обладать безупречной репутацией.

Аналогичное требование по обладанию безупречной репутации закреплено к судьям Конституционного Суда в статье 5 Конституционного закона РК «О Кон­ституционном Суде РК» № 153-VII от 5 ноября 2022 года.

Анализ законодательства зарубежных стран показал, что в Польше Законом «О государственной гражданской службе» от 21 ноября 2008 года определен круг лиц (чиновники и сотрудники граждан­ской службы), входящих в состав корпуса, а также обязанно­сти, права и ответственность его членов.

Требования к кандидатам на государственную службу закреплены в статье 4 вышеуказанного Закона Польши «О государственной гражданской службе». При этом кандидаты не должны иметь судимость за умышленное преступ­ление или умышленное налоговое преступление, в т.ч. должны иметь безупречную репу­та­цию.

В Китайской Народной Республики в Положении Правительства о государст­вен­ных служащих закреплено одно из требований безупречной репутации к кан­дидатам государственных служащих о запрете совершения им в прошлом дейст­вий, образующих состав преступления[6].

Интересен и опыт Национального института юстиции Молдовы (НИЮ) (далее — Институт).

Институт финансируется из государственного бюджета и является учреж­де­нием, осуществляющим подготовку и обучение специалистов в сфере правосудия.

Основные функции — начальное обучение кандидатов на должности судьи и прокурора, непрерывное обучение действующих судей и прокуроров, а также дру­гих специалистов в сфере юстиции[7].

Изучение устава Института показало, что преподаватели Института отби­ра­ются на конкурсной основе из числа лучших судей, прокуроров, преподавателей и других специалистов. При этом одним из критериев для отбора преподавателей являются безупречная репутация в сфере деятельности и неподкупность.

Аналогичное требование «безупречной репутации» распространяется и на руководителя стажировки⁷.

При приеме на работу преподаватель или руководитель стажировки проходит анкетирование на «честность», «добропорядочность» и «деловую репутацию», которое проводится в соответствии с разработанным Положением о тренерах и Методикой его реализации[8].

Рассмотренное законодательство стран свидетельствует об актуальности ин­ститута безупречной репутации и необходимости его внедрения в государ­ст­венную службу (в т.ч. правоохранительную службу).

Согласно пункта 6 статьи 1 Закона РК «О правоохранительной службе», пра­воохранительная служба — особый вид государственной службы на должностях правоохранительных органов.

В силу должностных обязанностей сотрудники правоохранительных органов обладают более обширными по сравнению с другими государственными органами полномочиями.

Так, сотрудники правоохранительных органов имеют право применять фи­зическую силу, в т.ч. боевые приемы борьбы, а также специальные средства, в том числе наручники, резиновые палки, слезоточивые вещества и др., для отражения нападений на физических лиц, сотрудников и иных лиц, выполняющих служебный или общественный долг по охране общественного порядка, обеспечению обще­ст­вен­ной безопасности и противодействию коррупции, задержания правонару­ши­те­лей.

Обладание такими полномочиями вызывает определенную необходимость к предъявлению обязательных требований к кандидатам на правоохранительную службу, в т.ч. по обладанию безупречной репутации. Репутация и моральный об­лик сотрудников правоохранительных органов должны быть безупречны.

Справедливо отмечал Е. А. Вызулин о том, что сотрудники органов внутрен­них дел должны обладать высокими морально-нравственными качествами[9].

Также необходимо отметить, что ранее действовала Инструкция о порядке при­менения Положения о прохождении службы лицами рядового и начальст­вующего состава органов внутренних дел Республики Казахстан Приказом МВД РК (которая была принята 1 января 2001 года), где в подпункте 1 пункта 3[10] была предусмотрена проверка кандидата по «оперативным учетам», в ходе которой при получении сведений о судимости жены (мужа) кандидата, их близких род­ст­вен­ни­ков, а также других сведений отрицательного характера составлялось заключение, где обосновывалась возможность приема кандидата на службу с учетом общест­вен­ной опасности совершенного преступления, степени родства, характера пред­стоящей службы, отрицательного влияния на кандидата, материальной и иной его зависимости от родственников, имеющих судимость.

По сути данные положения отражали проверку сотрудников органов вну­трен­них дел на предмет «безупречной репутации». Однако данная Инструкция ут­ра­ти­ла силу в 2011 году.

При этом на сегодняшний день в специальных службах Республики к подбору кандидатов на службу относятся более тщательно. Кандидаты в специальные орга­ны не могут быть зачислены, если их близкие родственники совершили тяжкие и особо тяжкие преступления, т.е. даже те, кто не имеют судимость (п. 11 ч. 2 ст. 7 Закона РК «О специальных государственных органах Республики Казахстан»).

При таких обстоятельствах предъявление требования «безупречности репу­тации» объяснимо.

В последнее время в средствах массовой информации периодически по­яв­ля­ются сведения о том, что дети чиновников не смогли привить своим детям нрав­ственную по­рядочность, позволяя им прикрываться сво­им именем или же за­нимаемой должностью.

Воспитание детей, согласно части 2 статьи 27 Конституции РК, является обя­занностью родителей. В связи с чем сведения, составляющие взаимоотношения с детьми, их воспитание должны являться характеризующими данными, тем самым свидетельствовать о безупречной репутации лица, занимающего государственную должность.

Считаем, если ребенок лица, занимающего любую государственную долж­ность, осуществляет действия, которые бросают тень на государственного служа­щего, то такой родитель в зависимости от тяжести совершенного правонарушения его ребенком должен как минимум быть привлечен к ответственности органом или должностным лицом, его назна­чившим, и как максимум не вправе осуществлять функции по управле­нию государством, т. е. должен быть освобожден от занимае­мой должности.

По нашему мнению, отсутствие в нормах действующего законодательства чет­кого требования к кандидатам при поступлении в правоохранительные органы и действующим сотрудникам при прохождении службы может дискредитировать кадровую политику и саму систему государственной власти, что впоследствии мо­жет вызвать негативную реакцию в обществе.

Фильтр «безупречная репутация» позволит на законодательном уровне осуще­ст­влять сбор информации на кандидата, с целью предупреждения проникновения на правоохранительную службу неблагонадежных лиц.

Серьезным подрывом репутации являются действия кандидата или лица, за­ни­мающего государственную должность, которые очерняют его честь и достоин­ст­во, т. е. в совершении умышленных административных правонарушений, по­ся­гающих на права личности, права несовершеннолетних, семейно-бытовые отно­ше­ния, общественный порядок и нравственность, за совершение которых нала­гается административное взыскание, а также употребления алкогольных и нарко­тических средств.

В последнее время практически все деяния, которые вызывают отрицатель­ную оценку общества (включая неадекватное поведение, размахивание служеб­ны­ми удостоверениями и т.д.), фиксируются современными средствами коммуника­ций.

В связи с чем, предлагаемое В. А. Винокуровым понятие безупречной репу­та­ции представляет интерес. Так, под безупречной репутацией пони­мается отсутст­вие нарушений кандидатом любых правовых норм, а также соблюдение им при­ня­тых в обществе морально-нрав­ственных норм⁵.

На наш взгляд, требования к безупреч­ной репутации должны быть выпол­не­ны. Для этого требования данного института необходимо включить во все законо­да­тельные акты, регулирующие вопросы отбора кандидатов на государственную должность.

При этом безупречная репутация должна содержать в себе два элемента:

• профессиональные качества — высокий уровень знаний, т.е. способность выполнять поставленные задачи;
• моральные качества — высокие морально-нравственные качества и до­б­ро­порядочность, т.е. приверженность правилам и ценностям, соблюдаемым общест­вом, а также этические нормы.

Заключение. По итогам анализа рассмотренных во­просов, связанных с тре­бованиями к канди­датам на занятие должности государ­ственного служащего и действующих работников, а также в целях недопущения зачисления на службу в пра­воохранительные органы, в т.ч. через программу первоначальной профессио­наль­ной подготовки, кандидатов, не соответствующих высоким критериям пра­во­охранительной службы, предлагается: внести изменения в законодательные акты, регламентирующие требования к кандидатам на занятие должностей в го­су­дар­ст­вен­ной службе, а именно дополнения условия для занятия должностей в правоох­ра­нительные органы, обязанностью кандидата обладать безупречной репутацией.

Вместе с тем, в правовые акты, регулирующие вопросы отбора и прохождения службы в государственных органах РК, необходимо законодательно закрепить по­нятие «безупречная репутация», под которой пони­мается совокупность критериев, включающих в себя высокий уровень знаний и профессиональную компетент­ность, а также высокие морально-нравственные качества и добропорядочность, отсутствие нарушений кандидатом любых правовых норм, а также соблюдение им принятых в обществе морально-нрав­ственных норм.

При этом оценку собранным сведениям на кандидата и соответствие его тре­бо­ванию «безупречной репутации» возложить на приемные комиссии учебных за­ве­дений и руководителей правоохранительного органа, куда для прохождения служ­бы будет направлен слушатель.

 

Список литературы

1. Amagoh F., Bhuiyan Sh. Public Sector Reform in the Republic of // Central Asia Business Journal. — 2010. — № 3. — P. 12-20.
2. О государственной службе Республики Казахстан: Закон Республики Казахстан от 23 ноября 2015 г. № 416-V ЗРК // https://adilet.zan.kz/rus/docs/Z1500000416 (дата обращения: 01.03.2024).
3. Гуличева Е. Г. Актуальные проблемы реализации кадрового обеспечения деятельности судов // Фундаментальные и прикладные науки сегодня: Мат-лы XXIII международ. науч.-практ. конф. — Morrisville, 2020. — С. 110-115.
4. Серкова Т. В. Понятие «безупречная репутация» как одно из требований к сенаторам в Российской Федерации // Актуальные проблемы теории и истории правовой системы общества. — 2022. — № 22. — С. 59-65.
5. Винокуров В. А. Предложения по внесению изменений в Федеральный закон «О порядке формирования Совета Федерации Федерального Собрания Российской Федерации» // Юридическая мысль. — 2015. — № 4 (90). — С. 78-86.
6. Мингазова З. Р. Опыт формирования деловой репутации государственных гражданских служащих в зарубежных странах // Вестник Башкирского государственного университета. — 2014. — № 2 (30). — С. 129-132.
7. О Национальном институте юстиции: Закон Республики Молдова от 8 июня 2006 г. № 152-XVI (с изм. и доп. по сост. на 31.07.2024 г.) // https://online.zakon.kz/Document/?doc_id=30497816 (дата обращения: 23.06.2025).
8. Szewczyk H. Zatrudnienie w sluzbie cywilnej: Monografia. — Bydgoszcz Katowice, 2006. — 218 s.
9. Вызулин Е. А. Этические принципы и нормы деятельности сотрудников органов внутренних дел // Вестник по педагогике и психологии Южной Сибири. — 2015. — № 4. — С. 39-45.
10. Об утверждении Инструкции о порядке применения Положения о прохож­дении службы лицами рядового и начальствующего состава органов внутренних дел Республики Казахстан: Приказ Министра внутренних дел Республики Ка­зах­стан от 1 января 2001 г. № 1 (Утратившей силу) // https://adilet.zan.kz/rus/docs/ V010001398_ (дата обращения: 01.03.2024).

References

1. Amagoh F., Bhuiyan Sh. Public Sector Reform in the Republic of Kazakhstan // Central Asia Business Journal. — 2010. — № 3. — P. 12-20.
2. O gosudarstvennoy sluzhbe Respubliki Kazakhstan: Zakon Respubliki Kazakhstan ot 23 noyabrya 2015 g. № 416-V ZRK // https://adilet.zan.kz/rus/docs/Z1500000416 (data obrashcheniya: 01.03.2024).
3. Gulicheva E. G. Aktualnyie problemyi realizatsii kadrovogo obespecheniya deyatelnosti sudov // Fundamentalnyie i prikladnyie nauki segodnya: Mat-ly XXIII mejdunarod. nauch.-prakt. konf. — Morrisville, 2020. — S. 110-115.
4. Serkova T. V. Ponyatie «bezuprechnaya reputatsiya» kak odno iz trebovaniy k senatoram v Rossiyskoy Federatsii // Aktualnyie problemyi teorii i istorii pravovoy sistemyi obschestva. — 2022. — № 22. — S. 59-65.
5. Vinokurov V. A. Predlojeniya po vneseniyu izmeneniy v Federalnyiy zakon «O poryadke formirovaniya Soveta Federatsii Federalnogo Sobraniya Rossiyskoy Federatsii» // YUridicheskaya myisl. — 2015. — № 4 (90). — S. 78-86.
6. Mingazova Z. R. Opyit formirovaniya delovoy reputatsii gosudarstvennyih grajdanskih slujaschih v zarubejnyih stranah // Vestnik Bashkirskogo gosudarstvennogo universiteta. — 2014. — № 2 (30). — S.129-132.
7. 7. O Natsional’nom institute yustitsii: Zakon Respubliki Moldova ot 8 iyunya 2006 g. № 152-XVI (s izm. i dop. po sost. na 31.07.2024 g.) // https://online.zakon.kz/Document/?doc_id=30497816 (data obrashcheniya: 23.06.2025).
8. 8. Szewczyk H. Zatrudnienie w sluzbie cywilnej: M — Bydgoszcz Katowice, 2006. — 218 s.
9. Vyizulin E. A. Eticheskie printsipyi i normyi deyatelnosti sotrudnikov organov vnutrennih del // Vestnik po pedagogike i psihologii YUjnoy Sibiri. — 2015. — № 4. — S. 39-45.
10. Ob utverzhdenii Instruktsii o poryadke primeneniya Polozheniya o prokhozhdenii sluzhby litsami ryadovogo i nachal’stvuyushchego sostava organov vnutrennikh del Respubliki Kazakhstan: Prikaz Ministra vnutrennikh del Respubliki Kazakhstan ot 1 yanvarya 2001 g. № 1 (Utrativshey silu) // https://adilet.zan.kz/rus/docs/V010001398_ (data obrashcheniya: 01.03.2024).

---

МРНТИ 10.31.51

УДК 347.91.02

Кусаинова Асель Кадырбековна — старший научный сотрудник Межве­дом­ст­венного научно-исследовательского института Академии правоохранитель­ных органов при Генеральной прокуратуре Республики Казахстан, советник юстиции (Республика Казахстан, г. Косшы);

Исмаилбаев Тимурлан Шамильевич — главный научный сотрудник Центра исследования проблем в сфере защиты общественных интересов Межведомст­венного научно-исследовательского института Академии правоохранительных органов при Генеральной прокуратуре Республики, старший советник юстиции (Республика Казахстан, г. Косшы)

ГРАЖДАНСКАЯ КОНФИСКАЦИЯ КАК ИНСТИТУТ ВОЗВРАТА АКТИВОВ В РЕСПУБЛИКЕ КАЗАХСТАН

Аннотация. В статье рассматривается институт гражданской конфискации в Рес­публике Казахстан в качестве ключевого механизма возврата незаконно при­об­ре­тенных активов вне рамок уголовного преследования. Раскрывается правовая природа конфискации, анализируются ее обязательные признаки и соотношение с близкими категориями, закрепленными в законодательстве. Особое внимание уде­ляется международным подходам к гражданской конфискации (in rem, non-conviction-based), а также их влиянию на формирование национальной модели ре­гу­ли­ро­вания. Несмотря на отсутствие в законодательстве Республики Казахстан унифицированного закрепления данного института, его элементы реализуются че­рез гражданско-правовые механизмы, включая прекращение права собственности, не­обоснованное обогащение, иски о необъяснимом богатстве, признание недейст­ви­тельных сделок и другие. На основе проведенного анализа делаются выводы о том, что казахстанская модель гражданской конфискации, хотя и носит фрагмен­тар­ный характер, в целом соответствует современным международным стандар­там и требует дальнейшей кодификации.

Ключевые слова: гражданская конфискация, механизм, незаконно приоб­ре­тен­ные активы, изъятие, необоснованное обогащение, Гражданский кодекс, не­объяс­нимое богатство, сделка.

Құсайынова Әсел Қадырбекқызы — Қазақстан Республикасы Бас прокура­ту­ра­сының жанындағы Құқық қорғау органдары академиясы Ведомствоаралық ғылыми-зерттеу институтының аға ғылыми қызметкері, әділет кеңесшісі (Қазақстан Республикасы, Қосшы қ.);

Исмаилбаев Тимурлан Шамильевич — Қазақстан Республикасы Бас проку­ра­ту­ра­сының жанындағы Құқық қорғау органдары академиясы Ведомство­ара­лық ғылыми-зерттеу институтының қоғамдық мүдделерді қорғау саласындағы проблемаларды зерттеу орталығы бас ғылыми қызметкері, аға әділет кеңесшісі (Қазақстан Республикасы, Қосшы қ.)

АЗАМАТТЫҚ ТӘРКІЛЕУ — ҚАЗАҚСТАН РЕСПУБЛИКАСЫНДАҒЫ АКТИВТЕРДІ ҚАЙТАРУ ИНСТИТУТЫ РЕТІНДЕ

Түйін. Мақалада Қазақстан Республикасындағы азаматтық тәркілеу инсти­ту­ты қылмыстық қудалау шеңберінен тыс заңсыз иемденілген активтерді қайтару­дың негізгі тетігі ретінде қарастырылады. Тәркілеудің құқықтық сипаты ашылады, оның міндетті белгілері мен заңнамада бекітілген ұқсас санаттармен байланысы тал­данады. Азаматтық тәркілеудің халықаралық тәсілдеріне (rem-in rem, non-conviction-based), сондай-ақ олардың реттеудің ұлттық моделін қалыптастыру ықпалына ерекше назар аударылады. Қазақстан Республикасының заңнамасында осы институттың біріздендірілген бекітілуінің болмауына қарамастан, оның эле­мент­тері меншік құқығын тоқтатуды, негізсіз баюды, түсініксіз байлық туралы та­лаптарды, жарамсыз мәмілелерді тануды және басқаларды қоса алғанда, азамат­тық-құқықтық тетіктер арқылы іске асырылады. Талдау негізінде азаматтық тәркі­леудің қазақстандық моделі бөлшектенген болса да, жалпы алғанда қазіргі заманғы халықаралық стандарттарға сәйкес келеді және одан әрі кодификациялауды талап етеді деген қорытындылар жасалады.

Түйінді сөздер: азаматтық тәркілеу, механизм, заңсыз сатып алынған ак­тивтер, алып қою, негізсіз байыту, Азаматтық кодекс, түсініксіз байлық, мәміле.

Kusainova Asel Kadyrbekovna — senior researcher at the Interdepartmental scientific research institute of the Academy of Law Enforcement Agencies under the General Prosecutor’s Office of the Republic of Kazakhstan, advisor to justice (Republic of Kazakhstan, Kosshy);

Ismailbaev Timurlan Shamilevich — chief researcher at the Center for research on problems in the sphere of public interest protection of the Interdepartmental scientific research institute of the Academy of Law Enforcement Agencies under the General Prosecutor’s Office of the Republic of Kazakhstan, senior adviser of justice (Republic of Kazakhstan, Kosshy)

CIVIL FORFEITURE AS AN INSTITUTION FOR ASSET RECOVERY IN THE REPUBLIC OF KAZAKHSTAN

Annotation. The article examines the institution of civil confiscation in the Republic of Kazakhstan as a key mechanism for the return of illegally acquired assets outside the framework of criminal prosecution. The legal nature of confiscation is revealed, its mandatory features and relationship with similar categories enshrined in legislation are analyzed. Particular attention is paid to international approaches to civil confiscation (in rem, non-conviction-based), as well as their impact on the formation of a national regulatory model. Despite the absence of a unified enshrinement of this institution in the legislation of the Republic of Kazakhstan, its elements are implemented through civil legal mechanisms, including termination of property rights, unjust enrichment, claims for unexplained wealth, recognition of invalid transactions and others. Based on the analysis, it is concluded that the Kazakh model of civil confiscation, although fragmented, generally complies with modern international standards and requires further codification.

Keywords: civil confiscation, mechanism, illegally acquired assets, seizure, unjust enrichment, Civil Code, inexplicable wealth, deal.

 

Введение. Институт конфискации имущества занимает особое место в систе­ме правовых средств, направленных на противодействие коррупции, экономи­чес­ким преступлениям и незаконному обогащению.

В классическом понимании конфискация традиционно ассоциировалась с уго­лов­но-правовой мерой, применяемой исключительно в рамках судебного приго­во­ра и в отношении конкретного лица. Однако современные тенденции развития пра­ва демонстрируют расширение содержания данного института и его трансфор­ма­цию в сферу гражданско-правового регулирования.

Появление концепции гражданской конфискации обусловлено необходимос­тью эффективного возврата активов, добытых преступным путем, при отсутствии и или невозможности уголовного преследования. В научной литературе данный ин­ститут характеризуется как мера, ориентированная не на личность правонару­ши­теля, а на имущество как таковое (in rem), что позволяет преодолевать про­цес­суальные барьеры и обеспечивать защиту интересов государства и общества. При этом отмечается, что гражданская конфискация представляет собой не уголовную санкцию, а самостоятельный правовой механизм, тесно связанный с институтами гражданского права — такими, как прекращение права собственности, признание сделок недействительными или взыскание необоснованного обогащения.

Возврат незаконно приобретенных активов в условиях глобализации и роста транснациональной коррупции становится одной из ключевых задач современной правовой политики. В Республике Казахстан все большую актуальность при­об­ре­та­ет институт гражданской конфискации, позволяющий осуществлять изъятие иму­щества вне рамок уголовного преследования.

Материалы и методы. Данная публикация подготовлена с использованием срав­нительно-правового метода и системного анализа. Сравнительно-правовой ме­тод применялся при сопоставлении казахстанского законодательства с между­на­родными стандартами (Конвенции ООН против коррупции, рекомендации FATF). Системный анализ позволяет рассматривать гражданскую конфискацию как комплексный институт, интегрирующий различные правовые механизмы.

Обсуждение и результаты. В научной литературе конфискация (лат. confiscatio — отобрание в казну) традиционно понимается как принудительное, окончательное, безвозмездное изъятие имущества государством[1].

О. В. Курлаев указывает на три обязательных признака конфискации: прину­ди­тельность, безвозмездность и переход имущества в собственность государства[2].

Наряду с термином «конфискация» законодательно используются такие смеж­ные категории как «безвозмездное изъятие имущества» и «обращение имущества в государственную собственность»[3].

Правовая природа гражданской конфискации заключается в том, что она на­правлена не на наказание лица, а на изъятие имущества, происхождение которого не подтверждено законными доходами. По своей сущности она ближе к мерам граж­данско-правового воздействия, чем к уголовному наказанию, хотя ее послед­ст­вия затрагивают фундаментальные права собственности.

Ключевым признаком гражданской конфискации является ее безличный ха­рак­тер (in rem). В отличие от уголовной конфискации (in personam), связанной не­посредственно с виновным лицом, гражданская конфискация применяется к иму­ще­ству, вне зависимости от привлечения собственника к уголовной ответствен­нос­ти.

С точки зрения А. А. Нурбекова, гражданская конфискация используется в слу­чаях, когда уголовное преследование обвиняемого происходит в другой стороне или вообще не происходит, либо если обвиняемый умер или скрывается, или если среди активов обвиняемого есть имущество третьих лиц[4].

В международных стандартах гражданская конфискация определяется как су­деб­ное изъятие имущества, связанного с правонарушением, без необходимости об­винительного приговора, при этом внимание акцентируется не на личности право­на­рушителя, а на правовом статусе самого актива. Такой подход прямо допус­ка­ется Конвенцией ООН против коррупции[5] и Рекомендациями Star[6].

Институт гражданской конфискации в Республике Казахстан получил самос­тоя­тельное нормативное закрепление в связи с принятием в 2023 году Закона «О возврате государству незаконно приобретённых активов»[7].

Вместе с тем его теоретико-правовые основания во многом базируются на по­ложениях Гражданского кодекса, который содержит целый комплекс норм, поз­во­ляю­щих квалифицировать гражданскую конфискацию как особую форму пре­кра­ще­ния норм, позволяющих квалифицировать гражданскую конфискацию как осо­бую форму прекращения права собственности.

Несмотря на то что конфискация давно признана межотраслевым институтом, единственным признаком по которому конфискация признана во всех отраслях, является безвозмездность. При этом соглашаемся с мнением О. А. Кузнецовой и В. В. Степанова о том, что родовым признаком конфискации является изъятие[8].

Значение слова «изъятие» не предполагает наличия обязательного признака при­нудительности, по С. И. Ожегову, это всего лишь «исключение», «устра­не­ние»[9].

В настоящее время современное законодательство Республики Казахстан не содержит единого систематизированного закрепления гражданской конфискации как самостоятельного правового института. Вместе с тем ее элементы уже прояв­ля­ются в ряде гражданско-правовых механизмов, направленных на изъятие иму­щест­ва, законность которого не подтверждена. К таким механизмам относятся: пре­кращение права собственности, институт необоснованного обогащения, иски о необъяснимом богатстве, оспаривание сделок, совершенных с целью обхода зако­на и другие.

Указанные инструменты образуют комплексную модель гражданской кон­фис­кации, позволяя государству обеспечивать возврат активов даже при отсутст­вии обвинительного приговора по уголовному делу.

Для более глубокого понимания института гражданской конфискации необ­хо­ди­мо рассмотреть его конкретные правовые механизмы, закрепленные в граждан­ском законодательстве Казахстана. Каждый их них имеет самостоятельное значе­ние и в совокупности образует систему правовых средств по изъятию имущества, приобретенного незаконным путем.

Прекращение права собственности в казахстанском праве регулируется нор­ма­ми Гражданского кодекса (далее — ГК), в частности ст. 249 ГК РК, где прямо пе­речисляются основания, по которым собственник может быть лишен своего права, в том числе, конфискация.

Данный механизм имеет выраженный санкционный характер, так как приме­няется в отношении лица, нарушившего закон, и влечет безвозмездное изъятие иму­щества в пользу государства.

Статьей 254 ГК прямо закреплено понятие конфискации, под которой пони­ма­ется санкция в виде безвозмездного изъятия у собственника имущества в су­деб­ном порядке за совершение административного либо уголовного правонарушения.

Профессор М. К. Сулейменов в комментарии к указанной статье отметил, что конфискация является безвозмездным изъятием государством имущества у соб­ст­вен­ника в качестве санкции за совершение преступления или иного правонару­ше­ния. Она допускается только в случаях, предусмотренных законодательными ак­тами, и производится на основании приговора суда по уголовному делу, решения суда по гражданскому или административному правонарушению. В качестве меры гражданско-правовой ответственности конфискация может быть применена судом как санкция за правонарушение в соответствии с п. 4 и п. 5 ст. 157 ГК[10].

По мнению О. Л. Алтенговой, конфискация является единственным основа­ни­ем принудительного прекращения права собственности на земельный участок в форме безвозмездного изъятия, тогда как во всех остальных случаях прекращение возможно только посредством выкупа участка[11].

Несмотря на то, что ст. 254 ГК традиционно связывалась с уголовно-правовой практикой, в современном контексте она фактически формирует правовую базу для гражданской конфискации, поскольку предусматривает безвозмездное изъя­тие имущества без зависимости от уголовного приговора.

Подобный подход согласуется с выводами Т. М. Татубаева, который отмеча­ет, что институт конфискации in rem в гражданском праве способен функциониро­вать независимо вне зависимости от того, скончался ли коррумпированный чинов­ник, покинул ли он страну или получил иммунитет от судебного преследования[12].

Важнейшее значение для применения гражданской конфискации имеет ин­сти­тут неосновательного обогащения, закрепленный в главе 48 ГК (ст. ст. 955-966).

Согласно закону, лицо, которое без установленных законом, иными правовы­ми актами или сделкой оснований, приобрело или сберегло имущество за счет дру­гого лица, обязано возвратить последнее[13].

В судебной практике именно данные нормы стали фундаментом для предъяв­ле­ния исков Комитетом по возврату активов ГП РК. Так, необоснованное приоб­ре­тение активов в обход законных процедур рассматривается как необоснованное обогащение, что влечет обязанность их возврата государству.

Как отмечает Т. Н. Павлова, институт неосновательного обогащения обладает уни­версальным компенсаторным потенциалом, позволяя восстанавливать нару­шен­ный баланс имущественных отношений даже в отсутствие уголовного приго­вора[14].

Современная антикоррупционная политика Казахстана предполагает развитие особого механизма возврата активов — исков о необъяснимом богатстве.

Речь идет о случаях, когда лицо владеет имуществом, стоимость которого су­ще­ственно превышает его легальные доходы, и при этом не может доказать закон­ность приобретения таких активов.

Этот механизм близок к концепции конфискации in rem, когда объектом явля­ется имущество, а не конкретное правонарушение. Иски о необъяснимом богатстве имеют двойную природу; с одной сторон, они направлены защиту публичных ин­те­ресов и предотвращение незаконного обогащения, с другой — закрепляют воз­мож­ность возврата имущества государству без необходимости уголовного обвине­ния.

Еще одним инструментом гражданской конфискации выступают положения о недействительности сделок.

Согласно нормам ГК РК, ничтожные и оспоримые сделки могут быть приз­на­ны судом недействительными в случае их противоречия закону, нарушающего пуб­личные интересы или прав третьих лиц (п. п. 5, 6, 7 ст. 157-1 ГК РК).

Так, в случае если сделка направлена на достижение преступной цели, про­ти­во­правность которой установлена приговором (постановлением) суда, то при на­личии умысла у обеих сторон все, полученное ими по сделке или предназначенное к получению, по решению или приговору суда подлежит конфискации. В случае ис­полнения такой сделки одной стороной у другой стороны подлежит конфис­кации все, полученное ею, и все, причитающееся с нее по сделке первой стороне. Если ни одна из сторон не приступила к исполнению, конфискации подлежит все, предусмотренное сделкой к исполнению.

В случае наличия умысла на достижение преступной цели, противоправность которой установлена приговором (постановлением) суда, лишь у одной из сторон все, полученное ею по сделке, подлежит возвращению другой стороне, а полу­чен­ное последней либо причитавшееся ей по сделке подлежит конфискации.

Отсюда следует, что сделки, совершенные с целью обхода закона, прикрываю­щие незаконное происхождение имущества либо совершенные под влиянием об­ма­на и злоупотреблений, признаются ничтожными. В рамках гражданской кон­фис­кации данный механизм позволяет государству через суд изымать имущество, приобретенное посредством мнимых или притворных договоров.

В качестве сравнительного примера можно сослаться на правовое регулиро­ва­ние в США: согласно ст. 981 Главы 46 Части 1 Титула 18 Свода законов США конфискации в порядке in rem подлежит любое имущество, связанное со сделкой или попыткой совершения сделки с целью отмывания денежных средств, в том чис­ле путем осуществления незаконных операций по переводу денежных средств^[15].

Заключение. Таким образом, по нашему мнению, в законодательстве Респуб­ли­ки Казахстан, несмотря на отсутствие отдельного закона о гражданской конфис­кации, фактически функционирует система правовых механизмов, выполняющих ее функции. Эти институты имеют различную правовую природу — от санкцион­ной до регулятивной, — но в своей совокупности они обеспечивают эффективный возврат незаконно удерживаемого имущества государству. Такая модель демонст­ри­рует уникальность казахстанского подхода, в котором гражданская конфиска­ция реализуется через комплекс разнородных, но взаимосвязанных норм, форми­руя целостный механизм защиты публичных интересов и обеспечения верховен­ст­ва права.

 

Список литературы

1. Малышев А. Н. Конфискация имущества в уголовном праве: Дис. … канд. юрид. наук. — М., 2010. — 189 с.
2. Курлаев О. В. Конфискация имущества как мера государственного принуждения: Автореф. дис. … канд. юрид. наук. — Рязань, 2013. — 23 с.
3. Маня В. Конфискация в уголовном и административном праве: некоторые вопросы законодательной техники // Молдовия. — 2014. — № 3(73).
4. Нурбеков А. А. Международный опыт возврата похищенных активов // Вестник Академии правоохранительных органов при Генеральной прокуратуре Республики Казахстан. — 2018. — № 3. — С. 65-69.
5. Конвенция Организаций Объединенных Наций против коррупции, утвержденная 31 октября 2003 года и ратифицированная Республикой Казахстан 4 мая 2008 года // http://share.google/PplTXMagMqWHiMQG7
6. Рекомендации ФАТФ: Международные стандарты по противодействию отмыванию денег, финансированию терроризма и финансированию распространения оружия массового уничтожения: Пер. с англ. — М.: МУМЦФМ, 2012. — 191 с. // htpps:share.google/.prvlfg2dhKlpKmDlO
7. Закон Республики Казахстан от 12 июля 2023 года «О возврате незаконно приобретенных активов» // https://adilet.zan.kz/rus/docs/Z2300000021
8. Кузнецова О. А., Степанов В. В. Межотраслевая правовая природа конфискации имущества // Журнал российского права. — 2018. — № 2(254). — С. 27-37 // DOI 10.12737/art_2018_2_3.-edn ynjejg
9. Ожегов С. И. Толковый словарь русского языка / Под ред. Л. И. Скворцова. — М., 2015. С. 375.
10. Сулейменов М. К. Комментарий к статье 254 «Конфискация» Гражданского кодекса Республики Казахстан // https://zakonpravo.kz/kommentariy-k-state-254-konfiskatsiya-grazhdanskogo-kodeksa-respubliki-kazahstan
11. Алтенгова О. Л. Гражданско-правовая конфискация как основание принудительного прекращения права собственности // Вестник Волгоградской академии МВД России. Частное право. — 2016. — № 1. — С. 44-47.
12. Татубаев Т. М. Антикоррупционная политика Республики Казахстан: проблема возвращения незаконно нажитого имущества// Вестник БИСТ. — 2017. — № 2 (35). — С. 7-13.
13. Гражданский кодекс Республики Казахстан (Общая часть) от 27 декабря 1994 года №268-XIII // https://adilet.zan.kz/rus/docs/K940001000_
14. Павлова Т. Н. Гражданская конфискация как институт частного права // Журнал российского права. — 2021. — № 9.
15. Каюмова А. Ф. Практика применения в развитых зарубежных странах конфискации имущества в порядке in rem // Мат-лы II Всероссийск. науч.-практ. конф. с междунарожным участием, посвященной Дню юриста (1 декабря 2017 г.) / Отв. ред. Е. П. Чорновол, И. Н. Бородина. — Курган: изд-во Курганского гос. ун-та, 2018. — 435 с. // http://dspace.kgsu.ru/xmlui

References

1. Malyshev A. N. Konfiskatsiya imushchestva v ugolovnom prave: Dis. … kand. yurid. nauk. — M., 2010. — 189 s.
2. Kurlayev O. V. Konfiskatsiya imushchestva kak mera gosudarstvennogo prinuzhdeniya: Avtoref. dis. … kand. yurid. nauk. — Ryazan’, 2013. — 23 s.
3. Manya V. Konfiskatsiya v ugolovnom i administrativnom prave: nekotoryye voprosy zakonodatel’noy tekhniki // Moldoviya. — 2014. — № 3(73).
4. Nurbekov A. A. Mezhdunarodnyy opyt vozvrata pokhishchennykh aktivov // Vestnik Akademii pravookhranitel’nykh organov pri General’noy prokurature Respubliki Kazakhstan. — 2018. — № 3. — S. 65-69.
5. Konventsiya Organizatsiy Ob»yedinennykh Natsiy protiv korruptsii, utverzhdennaya 31 oktyabrya 2003 goda i ratifitsirovannaya Respublikoy Kazakhstan 4 maya 2008 goda // http://share.google/PplTXMagMqWHiMQG7
6. Rekomendatsii FATF: Mezhdunarodnyye standarty po protivodeystviyu otmyvaniyu deneg, finansirovaniyu terrorizma i finansirovaniyu rasprostraneniya oruzhiya massovogo unichtozheniya: Per. s angl. — M.: MUMTSFM, 2012. — 191 s. // htpps:share.google/.prvlfg2dhKlpKmDlO
7. Zakon Respubliki Kazakhstan ot 12 iyulya 2023 goda «O vozvrate nezakonno priobretennykh aktivov» // https://adilet.zan.kz/rus/docs/Z2300000021
8. Kuznetsova O. A., Stepanov V. V. Mezhotraslevaya pravovaya priroda konfiskatsii imushchestva // Zhurnal rossiyskogo prava. — 2018. — № 2(254). — S. 27-37 // DOI 10.12737/art_2018_2_3.-edn ynjejg
9. Ozhegov S. I. Tolkovyj slovar russkogo ayzyka / Pod red. L. I. Skvorcova. — M., 2015. S. 375.
10. Sulejmenov M. K. Kommentariy k stat’ye 254 «Konfiskatsiya» Grazhdanskogo kodeksa Respubliki Kazakhstan // https://zakonpravo.kz/kommentariy-k-state-254-konfiskatsiya-grazhdanskogo-kodeksa-respubliki-kazahstan
11. Altengova O. L. Grazhdansko-pravovaya konfiskatsiya kak osnovaniye prinuditel’nogo prekrashcheniya prava sobstvennosti // Vestnik Volgogradskoy akademii MVD Rossii. Chastnoye pravo. — 2016. — № 1. — S. 44-47.
12. Tatubayev T. M. Antikorruptsionnaya politika Respubliki Kazakhstan: problema vozvrashcheniya nezakonno nazhitogo imushchestva// Vestnik BIST. — 2017. — № 2 (35). — S. 7-13.
13. Grazhdanskiy kodeks Respubliki Kazakhstan (Obshchaya chast’) ot 27 dekabrya 1994 goda №268-XIII // https://adilet.zan.kz/rus/docs/K940001000_
14. Pavlova T. N. Grazhdanskaya konfiskatsiya kak institut chastnogo prava // Zhurnal rossiyskogo prava. — 2021. — № 9
15. Kayumova A. F. Praktika primeneniya v razvitykh zarubezhnykh stranakh konfiskatsii imushchestva v poryadke in rem // Mat-ly II Vserossiysk. nauch.-prakt. konf. s mezhdunarozhnym uchastiyem, posvyashchennoy Dnyu yurista (1 dekabrya 2017 g.) / Otv. red. Ye. P. Chornovol, I. N. Borodina. — Kurgan: izd-vo Kurganskogo gos. un-ta, 2018. — 435 s. // http://dspace.kgsu.ru/xmlui

---

IRSTI 76.29.19/10.85.31

UDC 340.624.3

Utegenova Gulshat Amandykovna — graduate student of the department of criminal law and criminology of the law Institute of the Kyrgyz National University named after J. Balasagyn (Kyrgyz Republic, Bishkek);

Seipilov Askar Mustakhimovich — forensic expert of the branch of the «RSOE Center for Forensic Examinations of the Ministry of Justice of the Republic of Kazakhstan» Institute of forensic examinations in Astana (Republic of Kazakhstan, Astana);

Mediyev Renat Amangeldyevich — leading researcher at the center for criminal procedure research, Interdepartmental scientifically-research institute of the Academy of Law Enforcement Agencies under the General Prosecutor’s Office of the Republic of Kazakhstan, doctor PhD, associate professor (Republic of Kazakhstan, Koshy)

ELECTRONIC MEDICAL RECORDS AS A TOOL FOR FORENSIC MEDICAL EXAMINATION OF BODILY INJURIES IN CASES OF DOMESTIC VIOLENCE

Annotation. With the digitalization of healthcare in Kazakhstan, electronic medical records are gradually becoming the primary tool for storing and transmitting medical data, including information about physical injuries caused by domestic violence. However, forensic medical examination practice shows that there are often discrepancies between the records in electronic records and the results of expert examinations, which raises doubts about their completeness and legal significance. Given the increase in the number of cases of domestic violence and public attention to the protection of victims, the question of the evidential value of electronic medical records is becoming particularly relevant. The purpose of the study is to assess the significance, reliability, and practical value of electronic medical records as a source of information in the forensic medical assessment of bodily injuries caused by domestic violence, as well as to identify the key barriers to their effective use in forensic practice in Kazakhstan. The work was carried out in the format of a retrospective analytical study. The material consisted of 1,462 forensic medical examinations conducted in Astana in 2022-2024 and during the first seven months of 2025. For each case, electronic medical records were analyzed: the completeness of the records, their consistency with the expert’s conclusions, the presence of time stamps, and accompanying documentation were checked. Descriptive statistics and correlation analysis methods were used. Results. It was found that in 36,1 % of the examinations, there were discrepancies between the data in the electronic record and the expert’s conclusion. In 40 % of cases, the documentation was incomplete, which complicated the correct classification of injuries. A positive correlation was established between the structure of the electronic record and the quality of expert conclusions. Electronic medical records have significant potential as a source of evidence for forensic medicine. However, the heterogeneity of information systems, the lack of uniform standards for maintenance, and the insufficient digital competence of medical workers significantly reduce their practical value. To increase efficiency, it is necessary to unify the requirements for maintaining electronic records, taking into account the tasks of forensic medical examination, and to ensure the training of medical personnel in the field of legally significant documentation.

Keywords: electronic, informatization, standardization, documentation, medicine, trauma, violence, expertise, jurisprudence, evidence.

Өтегенова Гүльзат Амандыққызы — Ж. Баласағын атындағы Қырғыз ұлттық университеті заң институтының қылмыстық құқық және криминология кафедрасының аспиранты (Қырғыз Республикасы, Бішкек қ.);

Сейпилов Асқар Мұстахимұлы — ҚР Әділет министрлігінің «РМҚК Сот сараптамалары орталығы» филиалының Астана қаласы бойынша сот сарапта­малары институтының жоғары біліктілік санатты сот-медициналық сарап­шысы (Қазақстан Республикасы, Астана қ.);

Медиев Ренат Амангельдіұлы — Қазақстан Республикасы Бас прокурату­расы жанындағы Құқық қорғау органдары академиясының Ведомствоаралық ғылыми-зерттеу институты қылмыстық процесс проблемаларын зерттеу орта­лығының жетекші ғылыми қызметкері, PhD докторы, қауымдастырылған профессор (доцент) (Қазақстан Республикасы, Қосшы қ.)

ЭЛЕКТРОНДЫҚ МЕДИЦИНАЛЫҚ КАРТАЛАР ОТБАСЫЛЫҚ-ТҰРМЫСТЫҚ ЗОРЛЫҚ-ЗОМБЫЛЫҚ КЕЗІНДЕ ДЕНЕ ЖАРАҚАТЫН СОТ-МЕДИЦИНАЛЫҚ САРАПТАУ ҚҰРАЛЫ РЕТІНДЕ

Түйін. Қазақстанның денсаулық сақтау саласын цифрландыру жағдайында электрондық медициналық карталар отбасылық-тұрмыстық зорлық-зомбылық кезін­дегі дене жарақаттары туралы мәліметтерді қоса алғанда, медициналық де­рек­терді сақтау мен берудің негізгі құралына айналуда. Бұл ретте сот-медици­на­лық сараптама практикасы мынаны көрсетеді: электрондық карталардағы жазба­лар мен сараптамалық тексеру нәтижелері арасындағы сәйкессіздіктер жиі тірке­ле­ді, бұл олардың толықтығы мен заңды маңыздылығына күмән тудырады. Тұр­мыс­тық зорлық-зомбылық жағдайларының көбеюін және қоғамның зардап шек­кен­дерді қорғауға назарын ескере отырып, электрондық медициналық карта­лар­дың дәлелді әлеуеті туралы мәселе ерекше өзекті болып отыр. Зерттеудің мақсаты отбасылық-тұрмыстық зорлық-зомбылықтан туындаған дене жарақаттарын сот-медициналық бағалау кезіндегі мәліметтер көзі ретінде электрондық медициналық карталардың маңыздылығын, дұрыстығын және практикалық құндылығын баға­лау, сондай-ақ оларды Қазақстанның сот-сараптамалық практикасында тиімді қол­да­нудың негізгі кедергілерін анықтау болып табылады. Жұмыс ретроспективті аналитикалық зерттеу форматында орындалды. Материал 2022-2024 жылдары Ас­та­нада және 2025 жылдың 7 айында жүргізілген 1462 сот-медициналық сараптама болды. Әрбір жағдай үшін электрондық медициналық карталар талданды: жазба­лар­дың толықтығы, олардың сарапшының қорытындыларына сәйкестігі, уақыт белгілері мен ілеспе құжаттаманың болуы тексерілді. Сипаттамалық статистика және корреляциялық талдау әдістері қолданылды. Сараптамалардың 36,1 % элект­рон­дық картадағы деректер мен сарапшының қорытындысы арасында сәйкессіз­дік­тер байқалғаны анықталды. 40 % жағдайда құжаттама толық болмады, бұл за­қым­данудың дұрыс біліктілігін қиындатты. Электрондық картаның құрылымды­лы­ғы мен сараптамалық қорытындылардың сапасы арасында оң корреляция анық­талды. Электрондық денсаулық жазбалары сот медицинасы үшін дәлелді ақпарат көзі ретінде айтарлықтай әлеуетке ие. Алайда, ақпараттық жүйелердің гетерогенді­лігі, бірыңғай басқару стандарттарының болмауы және медицина қызметкерле­рі­нің цифрлық құзыреттілігінің жеткіліксіздігі олардың практикалық құндылығын айтарлықтай төмендетеді. Тиімділікті арттыру үшін сот-медициналық сараптама­ның міндеттерін ескере отырып, электрондық карталарды жүргізуге қойылатын та­лаптарды біріздендіру және заңдық маңызы бар құжаттама саласында медицина­лық персоналды даярлауды қамтамасыз ету қажет.

Түйінді сөздер: электрондық, ақпараттандыру, стандарттау, құжаттама, меди­цина, жарақат, зорлық-зомбылық, сараптама, құқықтану, дәлелдемелер.

Утегенова Гульзат Амандыковна — аспирант кафедры уголовного права и криминологии Юридического института Кыргызского Национального университета имени Ж. Баласагына (Кыргызская Республика, г. Бишкек);

Сейпилов Аскар Мустахимович — судебно-медицинский эксперт филиала «РГКП Центр судебных экспертиз МЮ РК» Институт судебных экспертиз по городу Астана (Республика Казахстан, г. Астана);

Медиев Ренат Амангельдыевич — ведущий научный сотрудник Центра исследования проблем уголовного процесса Межведомственного научно-исследовательского института Академии правоохранительных органов при Генеральной прокуратуре Республики Казахстан, доктор PhD, ассоциированный профессор (доцент) (Республика Казахстан, г. Косшы)

ЭЛЕКТРОННЫЕ МЕДИЦИНСКИЕ КАРТЫ КАК ИНСТРУМЕНТ СУДЕБНО-МЕДИЦИНСКОЙ ЭКСПЕРТИЗЫ ТЕЛЕСНЫХ ПОВРЕЖДЕНИЙ ПРИ СЕМЕЙНО-БЫТОВОМ НАСИЛИИ

Аннотация. В условиях цифровизации здравоохранения Казахстана элект­рон­ные медицинские карты постепенно становятся основным инструментом хра­не­ния и передачи медицинских данных, включая сведения о телесных повреж­де­ниях при семейно-бытовом насилии. При этом практика судебно-медицинской экс­пертизы показывает: нередко фиксируются несоответствия между записями в электронных картах и результатами экспертного обследования, что вызывает сом­не­ния в их полноте и юридической значимости. Учитывая рост числа случаев бы­то­вого насилия и внимание общества к защите пострадавших, вопрос о доказа­тель­ном потенциале электронных медицинских карт приобретает особую актуаль­ность. Целью исследования является оценка значимости, достоверности и прак­ти­чес­кая ценность электронных медицинских карт как источника сведений при су­деб­но-медицинской оценке телесных повреждений, вызванных семейно-бытовым насилием, а также выявление ключевых барьеров их эффективного применения в су­дебно-экспертной практике Казахстана. Работа выполнена в формате ретроспек­тив­ного аналитического исследования. Материалом послужили 1462 судебно-ме­дицинские экспертизы, проведенные в Астане в 2022-2024 годах и за 7 месяцев 2025 года. Для каждого случая анализировались электронные медицинские карты: проверялась полнота записей, их соответствие выводам эксперта, наличие вре­мен­ных меток и сопутствующей документации. Использовались методы описательной статистики и корреляционного анализа. В результате было выявлено, что в 36,1% экспертиз наблюдались расхождения между данными в электронной карте и за­клю­чением эксперта. В 40% случаев документация оказалась неполной, что услож­ня­ло правильную квалификацию повреждений. Установлена положительная кор­ре­ляция между структурированностью электронной карты и качеством эксперт­ных заключений. Электронные медицинские карты обладают значительным по­тен­циалом как источник доказательной информации для судебной медицины. Од­на­ко разнородность информационных систем, отсутствие единых стандартов веде­ния и недостаточная цифровая компетентность медицинских работников заметно снижают их практическую ценность. Для повышения эффективности необходимо унифицировать требования к ведению электронных карт с учетом задач судебно-медицинской экспертизы и обеспечить подготовку медицинского персонала в сфе­ре юридически значимой документации.

Ключевые слова: электронная, информатизация, стандартизация, докумен­тация, медицина, травма, насилие, экспертиза, юриспруденция, доказательства.

 

Introduction. With the rapid digitalization of healthcare, electronic medical records (hereinafter referred to as EMRs) are becoming an indispensable tool in clinical practice, administration, and expert assessment of medical information. In the post-Soviet space, including the Republic of Kazakhstan, the introduction of EMRs is one of the priorities of state policy in the field of digital healthcare, as outlined in Kazakhstan’s Digital Transformation Concept[1].

One of the acute social and medical-legal problems facing modern Kazakh society remains domestic violence[2]. According to data from the Forensic Examination Center of the Ministry of Justice of the Republic of Kazakhstan (hereinafter referred to as the FEC MJ of the Republic of Kazakhstan), 393 examinations related to domestic violence were conducted in Astana in 2022, 506 examinations in 2023, in 2024 – 373 examinations, and in the first 7 months of 2025 — 190 examinations (see Fig. 1).

The dynamics of expert examinations conducted in relation to domestic violence in Astana for the entire period under review amounted to 83.0% (see Fig. 2).

Between 2022 and July 2025, expert assessments related to domestic violence were conducted in the Almaty, Baikonur, Esil, Saryarka, and Nurinsky districts. In 2022, the number of examinations was as follows: Almaty — 113, Baikonur — 68, Esil — 83, Saryarka — 102, Nur — 27. In 2023, an increase was observed in most districts: Almaty — 138, Baikonur — 56, Esil — 75, Saryarka — 131, Nurinsky — 106. In 2024, the numbers dropped in Almaty (102), Baikonur (20), Esil (47), and Saryarka (85) districts, but increased in Nurinsky — up to 119 examinations. For the first 7 months of 2025, the following were registered: Almaty — 54, Baikonur — 21, Esil — 31, Saryarka — 48, Nurinsky — 36 (see Fig. 3).

An analysis of statistical data from the Central Statistical Agency of the Ministry of Justice of the Republic of Kazakhstan for the city of Astana reveals an alarming trend: in recent years, against the backdrop of an overall increase in cases of domestic violence, the proportion of child victims has risen significantly.

At the same time, it should be noted that most cases of domestic violence are accompanied by physical injuries of varying severity, requiring both medical care and subsequent forensic medical examination to establish the nature, mechanism, and severity of the injuries.

In this regard, the importance of timely and accurate medical documentation is increasing, especially in the context of process automation. EMCs containing structured data on diagnosis, treatment, and patient dynamics can serve as a key source of evidence in forensic medical examinations, including the assessment of bodily injuries caused by domestic violence.

Despite the high significance of EMC in expert practice, there are still no systematic studies in domestic scientific and expert literature devoted to their role and legal validity in the context of forensic medical assessment of bodily injuries. There are some publications on the legal validity of electronic documents in legal practice[3], as well as on the reliability of primary medical documentation[4], but they do not focus on the specifics of using EMDs in cases of domestic violence, where multiple, repeated injuries are often recorded, often with elements of concealment of the circumstances of the incident.

In addition, the issue of standardizing EMC records and their suitability for subsequent expert analysis remains unresolved. In the practical work of forensic medical experts, there are cases where incomplete or formally entered information in the EMC makes it difficult to conduct an objective examination and legal qualification of actions.

Thus, there is an obvious gap in the scientific development of criteria and methodological approaches to the use of EMC in forensic medical examination of bodily injuries resulting from domestic violence.

The purpose of this study is to analyze the role and significance of electronic medical records in the process of forensic medical assessment of bodily injuries resulting from domestic violence, taking into account Kazakhstani legal and medical practice. The study plans to identify existing problems in the use of electronic medical records in expert activities, assess their informativeness and legal validity, and propose ways to optimize their use in forensic medical examination.

Materials and methods. This study was conducted as a retrospective descriptive analysis covering 1,462 cases of forensic medical examination of bodily injuries caused by domestic violence, conducted in 2022-2024 and the first seven months of 2025 at the Forensic Medical Examination Center of the Ministry of Justice of the Republic of Kazakhstan in the city of Astana. The study included cases in which the victims received medical care on an outpatient or inpatient basis, with the mandatory presence of an EMC containing records of the diagnosis, nature of the injury, examination results, treatment methods, and dynamics of the condition.

Inclusion criteria: confirmed fact of domestic violence (based on case materials), presence of bodily injuries, and availability of a complete EMC. Cases with missing or technically inaccessible EMC, incomplete documentation, or where the examination data did not allow for an objective determination of the severity or mechanism of the injury were excluded.

As part of the study, a content analysis of the EMC records was conducted and compared with the conclusions of forensic medical examinations. The completeness, structure, chronology, and legal suitability of the data were evaluated. In addition, the correlation between the quality of the information in the EMC and the accuracy of the expert conclusions was analyzed. Statistical processing was performed using descriptive statistics and correlation analysis (Pearson’s coefficient) to identify relationships between the quality of medical documentation and expert assessment. The study complied with the basic ethical principles enshrined in the World Medical Association’s Declaration of Helsinki[5], and all personal data was anonymized in accordance with the requirements of the Republic of Kazakhstan’s legislation on the protection of personal data[6].

Results. The study included 1,462 cases of forensic medical examination related to domestic violence, for which electronic medical records (EMRs) were available. Of these, 1,303 cases (89.1%) involved women and 79 (5.4%) involved children. The average age of the victims was 34.2 ± 9.5 years. In 1,340 cases (91.6%), the violence occurred at home, while in 122 cases (8.4%), it occurred in other circumstances classified as domestic based on the investigation materials.

1. Completeness and structure of the EMC

Based on the results of the content analysis of the EMC, the following was established:

• In 1,175 cases (80.4%), the EMC contained a complete description of the anatomical location and nature of the bodily injuries;
• In 769 cases (52.6%), there were photographs or attached diagrams;
• In 392 cases (26.8%), there were no time stamps for the examination (time of injury, time of treatment, time of examination);
• In 513 cases (35.1%), there were discrepancies between the description of injuries in the EMC and in the expert opinion.

Table 1

Structure and completeness of the EMC according to key criteria (n = 97) 

Indicator	n	%
Full description of the location of injuries	1175	80,4 %
Availability of photographs/diagrams	769	52,6 %
Indication of time stamps	1070	73,2 %
Signature and identification of the physician	1402	95,9 %
Discrepancy with the expert’s conclusion	513	35,1 %

2. The impact of EMC quality on expert conclusions

An analysis of expert conclusions revealed that in 1,025 cases (70.1%), the completeness and structure of the EMC directly contributed to a more accurate classification of bodily injuries according to their severity in accordance with Articles 107-109 of the Criminal Code of the Republic of Kazakhstan (hereinafter referred to as the Criminal Code of the Republic of Kazakhstan)[7]. In 437 cases (29.9%), where the EMC was incomplete, the experts pointed to the need for additional clinical data or noted the impossibility of making unambiguous conclusions without additional medical verification.

Correlation analysis showed a statistically significant relationship between the level of completeness of the EMC and the degree of clarity and validity of expert conclusions (Pearson’s coefficient r = 0.71, p < 0.01).

3. Time characteristics

The average time from the moment of injury to seeking medical attention was 8.4 ± 4.2 hours. In 934 cases (63.9%), victims sought help within the first 6 hours, while in 528 cases (36.1%), they sought help later. Later treatment had a statistically significant effect on the completeness and reliability of the data recorded in the EMC, especially in cases of superficial bodily injuries, abrasions, or the initial stages of hematoma formation, the visual signs of which could partially disappear or change.

Discussion. The results of the study confirmed that EMFs play an important role in the forensic medical assessment of bodily injuries, especially in cases related to domestic violence. The availability of a fully completed EMC with structured data greatly facilitates the expert’s task of classifying injuries according to their severity, as well as establishing a causal link between the described clinical signs and the mechanism of injury. The positive correlation found between the completeness of the EMC and the certainty of the expert opinion (r = 0.71, p < 0.01) confirms the practical significance of standardizing digital medical documentation for the purposes of forensic medicine.

Based on the analysis, the following conclusions can be drawn:

1. The lack of uniform standards for maintaining electronic medical records, as well as the insufficient level of digital literacy among medical professionals, significantly reduce the legal significance of electronic medical documentation in court proceedings, in particular, in the conduct of forensic medical examinations of bodily injuries caused as a result of domestic violence.
2. In 40% of cases of forensic medical examinations in Astana, experts encountered incomplete or missing objective data in EMD, which directly affected the ability to classify bodily injuries according to their severity and complicated the process of establishing the mechanism of injury and the temporal characteristics of the incident.
3. A comparative analysis of the EMC and expert conclusions revealed discrepancies in 36.1% of cases, which may be due to a number of technical (shortcomings in medical information systems, lack of photographic documentation) and organizational factors (incorrect or formal data entry, high workload on doctors during emergency visits). These discrepancies reduce the evidential value of EMC as a source of information in expert practice.

The strength of our study lies in the use of real forensic material and the inclusion of a wide range of medical institutions where EMC were issued, which ensures the external validity of the conclusions. In addition, statistical processing made it possible to establish a reliable correlation between the quality of EMC and the accuracy of expert assessment.

It should also be noted that in practice, there are often cases when emergency hospital doctors limit themselves to entering a minimum amount of information into the EMC, especially in emergency situations or when the circumstances of the injury are unclear. Such incompleteness reduces the evidential value of the records and makes it difficult to use them in forensic medical examinations.

Based on the study, it can be concluded that EMRs are a significant source of information for forensic medical assessment of bodily injuries related to domestic violence, but their evidentiary value depends significantly on the completeness, structure, and timeliness of data entry. The lack of uniform standards for maintaining electronic medical records, as well as the insufficient level of digital training of medical workers, including in emergency hospitals, leads to significant gaps in documentation, which in 36.1 percent of cases is reflected in discrepancies between the records in the EMC and the data obtained during forensic medical examination. It was found that in 40 percent of the examinations conducted in Astana, experts encountered incomplete or missing objective information in medical records, which made it difficult to classify bodily injuries according to their severity and complicated the determination of the mechanism of injury. The results confirm the need to develop and implement national regulations on the standardization of forensic medical examinations, taking into account the needs of forensic medical practice, as well as to improve the digital literacy of medical workers directly involved in providing primary and emergency medical care to victims of domestic violence.

Conclusion. Based on the study, it seems appropriate to:

1. Develop and implement, within the framework of the Ministry of Health of the Republic of Kazakhstan, mandatory clinical minimum requirements for completing the EMC section related to violent trauma, including: precise anatomical localization, size, color, nature of injuries, mandatory photo documentation with a scale ruler, time stamps of injury and examination.
2. Make appropriate changes to the instructions and clinical protocols for doctors in emergency rooms and trauma centers.
3. Develop and implement training programs for medical workers, explaining the legal significance of each element of the EMC record for subsequent judicial investigation.

References

1. Постановление Правительства Республики Казахстан № 269 «Об утверж­де­нии Концепции цифровой трансформации, развития отрасли информационно-коммуникационных технологий и кибербезопасности на 2023-2029 годы» от 28 марта 2023 года // https://adilet.zan.kz/rus/docs/P2300000269 (дата обращения: 01.08.2025).
2. Отчет Центра судебной экспертизы Министерства юстиции Республики Ка­захстан судебно-медицинских экспертиз, связанная с семейно-бытовым насилием. — Астана, 2025.
3. Полякова Т. А., Зимин И. В. Актуальные проблемы правового обеспечения юридической значимости электронных документов // Право. Журнал Высшей школы экономики. — 2012. — № 2 // https://cyberleninka.ru/article/n/aktualnye-problemy-pravovogo-obespecheniya-yuridicheskoy-znachimosti-elektronnyh-dokumentov (дата обращения: 02.08.2025).
4. Шмаров Л. А. Актуальные вопросы экспертных ошибок и оценки качества выполнения судебно-медицинских экспертиз по материалам публикаций в жур­нале «Судебно-медицинская экспертиза» за период с 1958 по 2015 г. // Судебно-медицинская экспертиза. — 2017. — № 1. — С. 51-55. DOI: 10.17116/sudmed201760151-55.
5. Хельсинкская декларация Всемирной Медицинской Ассоциации // https://online.zakon.kz/Document/?doc_id=31638326&pos=6;-108#pos=6;-108 (дата обращения: 02.08.2025)
6. Закон Республики Казахстан № 94-V «О персональных данных и их защите» от 21 мая 2013 года // https://adilet.zan.kz/rus/docs/Z1300000094 (дата обращения: 02.08.2025).
7. Уголовный кодекс Республики Казахстан № 226-V ЗРК от 3 июля 2014 года. // https://adilet.zan.kz/rus/docs/K1400000226/k226_.htm (дата обращения: 02.08.2025)

Spisok literatury / References

1. Postanovlenie Pravitelstva Respubliki Kazakhstan № 269 «Ob utverzhdenii Kontseptsii tsifrovoy transformatsii, razvitiya otrasli informatsionno-kommunikatsionnykh tekhnologiy i kiberbezopasnosti na 2023-2029 gody» ot 28 marta 2023 goda // https://adilet.zan.kz/rus/docs/P2300000269 (data obrashcheniya: 01.08.2025)
2. Otchet Tsentra sudebnoy ekspertizy Ministerstva yustitsii Respubliki Kazakhstan sudebno-meditsinskikh ekspertiz, svyazannaya s semeyno-bytovym nasiliem. — Astana, 2025.
3. Polyakova T. A., Zimin I. V. Aktualnye problemy pravovogo obespecheniya yuridicheskoy znachimosti elektronnykh dokumentov // Pravo. Zhurnal Vysshey shkoly ekonomiki. — 2012. — № 2 // https://cyberleninka.ru/article/n/aktualnye-problemy-pravovogo-obespecheniya-yuridicheskoy-znachimosti-elektronnyh-dokumentov (data obrashcheniya: 02.08.2025).
4. Shmarov L. A. Aktualnye voprosy ekspertnykh oshibok i otsenki kachestva vypolneniya sudebno-meditsinskikh ekspertiz po materialam publikatsiy v zhurnale «Sudebno-meditsinskaya ekspertiza» za period s 1958 po 2015 g. // Sudebno-meditsinskaya ekspertiza. — 2017. — № 1. — S. 51-55. DOI: 10.17116/sudmed201760151-55.
5. Khelsinkskaya deklaratsiya Vsemirnoy Meditsinskoy Assotsiatsii // https://online.zakon.kz/Document/?doc_id=31638326&pos=6;-108#pos=6;-108 (data obrashcheniya: 02.08.2025)
6. Zakon Respubliki Kazakhstan N 94-V «O personalnykh dannykh i ikh zashchite» ot 21 maya 2013 goda // https://adilet.zan.kz/rus/docs/Z1300000094 (data obrashcheniya: 02.08.2025)
7. Ugolovnyy kodeks Respubliki Kazakhstan № 226-V ZRK ot 3 iyulya 2014 goda // https://adilet.zan.kz/rus/docs/K1400000226/k226_.htm (data obrashcheniya: 02.08.2025)

---

МРНТИ 10.77.21

УДК 343.2

Шереметьев Максим Иванович — заместитель директора межведом­ст­венного научно-исследовательского института Академии правоохранительных органов при Генеральной прокуратуре Республики Казахстан, старший советник юстиции (Республика Казахстан, г. Косшы);

Ермекова Зауреш Джумаевна — ведущий научный сотрудник межведомст­венного научно-исследовательского института Академии правоохранительных органов при Генеральной прокуратуре Республики Казахстан, старший советник юстиции (Республика Казахстан, г. Косшы)

СОВРЕМЕННОЕ СОСТОЯНИЕ ПРОТИВОДЕЙСТВИЯ ТОРГОВЛИ ВЛИЯНИЕМ В РЕСПУБЛИКЕ КАЗАХСТАН

Аннотация. В статье авторы рассматривают проблемный вопрос криминали­за­ции торговли влиянием в законодательство Республики Казахстан. Статья 18 Конвенции ООН против коррупции отмечает о необходимости криминализации торговли влиянием в отечественное законодательство. Ввиду того, что Казахстан ра­тифицировал данный документ, этот вопрос актуален. Необходимо отметить, что во многих странах данный состав преступления законодательно закреплен. При этом форма их закрепления различна. Несмотря на то, что международные стандарты рекомендуют внедрение рассматриваемого преступления в законода­тель­ство, однако прошедшие отчеты нескольких раундов мониторинга Стамбуль­ского плана действий по борьбе с коррупцией свидетельствуют об обязанности. Вместе с тем Концепция антикоррупционной политики Республики Казахстан на 2022-2026 годы отмечает, что, для достижения существенного прогресса в про­ти­водействии коррупции и обеспечения неотвратимости ответственности, Казах­ста­ну предстоит присоединиться к новым международным правовым инструментам, в том числе к Конвенции Совета Конвенции Совета Европы об уголовной ответст­вен­ности за коррупцию и Конвенции Организации экономического сотруд­ни­че­ства и развития по борьбе с подкупом иностранных должностных лиц при осуще­ст­в­лении международных коммерческих сделок, которые носят императивный характер. Соответственно авторы предлагают рассмотреть возможность крими­на­лизации торговли влиянием в отечественное законодательство.

Ключевые слова: Конвенция, коррупция, торговля влиянием, рекомендации, криминализация, уголовное деяние, законодательные меры, уголовная ответствен­ность.

Шереметьев Максим Иванович — Қазақстан Республикасы Бас прокура­турасының жанындағы Құқық қорғау органдары академиясы ведомствоаралық ғылыми-зерттеу институтының директордың орынбасары, аға әділет кеңесшісі (Қазақстан Республикасы Қосшы қ.);

Ермекова Зәуреш Джумақызы — Қазақстан Республикасы Бас прокура­турасының жанындағы Құқық қорғау органдары академиясы ведомствоаралық ғылыми-зерттеу институтының жетекші ғылыми қызметкері, аға әділет кеңесшісі (Қазақстан Республикасы Қосшы қ.)

ҚАЗАҚСТАН РЕСПУБЛИКАСЫНДАҒЫ ЫҚПАЛМЕН САУДАҒА ҚАРСЫ ІС-ҚИМЫЛДЫҢ ҚАЗІРГІ ЖАҒДАЙЫ

Түйін. Мақалада авторлар Қазақстан Республикасының заңнамасына ықпал ететін сауданы криминализациялаудың проблемалық мәселесін қарастырады. БҰҰ Сыбайлас жемқорлыққа қарсы Конвенциясының 18-бабы отандық заңнамаға ықпал ету арқылы сауданы криминализациялау қажеттігін атап өтеді. Қазақстан бұл құжатты ратификациялағандықтан, бұл мәселе өзекті. Айта кету керек, көп­теген елдерде бұл қылмыс құрамы заңмен бекітілген. Бұл жағдайда оларды бекіту формасы әртүрлі. Халықаралық стандарттар қарастырылып отырған қыл­мысты заңнамаға енгізуді ұсынатынына қарамастан, Стамбулдың Сыбайлас жемқорлыққа қарсы іс-қимыл жоспарының мониторингінің бірнеше кезеңінің өткен есептері мін­дет туралы куәландырады. Сонымен қатар, Қазақстан Республикасының 2022-2026 жылдарға арналған сыбайлас жемқорлыққа қарсы саясатының тұжырым­да­масы сыбайлас жемқорлыққа қарсы іс-қимылда елеулі прогреске қол жеткізу және жауапкершіліктің бұлтартпастығын қамтамасыз ету үшін Қазақстан жаңа халық­аралық құқықтық құралдарға, оның ішінде Кеңес Конвенциясына, сыбайлас жем­қор­лық үшін қылмыстық жауапкершілік туралы Еуропа Кеңесінің конвенциясына және шетелдік лауазымды тұлғаларға пара беруге қарсы күрес жөніндегі Экономи­ка­лық ынтымақтастық және даму ұйымдары конвенциясына қосылуы тиіс екенін атап өтті. халықаралық коммерциялық мәмілелерді жүзеге асыру кезінде импера­тивті сипаттағы адамдар. Тиісінше, авторлар ішкі заңнамаға әсер ететін сауданы криминализациялау мүмкіндігін қарастыруды ұсынады.

Түйінді сөздер: Конвенция, сыбайлас жемқорлық, ықпал ету саудасы, ұсы­нымдар, криминализация, қылмыстық іс-әрекет, заңнамалық шаралар, қылмыстық жауапкершілік.

Sheremetyev Maxim Ivanovich — deputy director of the Interdepartmental scientifically-research institute of the Academy of Law Enforcement Agencies at the Prosecutor General’s Office of the Republic of Kazakhstan, senior adviser to justice (Republic of Kazakhstan, Kosshy);

Yermekova Zauresh Dzhumaevna — leading researcher at the Interdepartmental scientifically-research institute of the Academy of Law Enforcement Agencies at the Prosecutor General’s Office of the Republic of Kazakhstan, senior adviser to justice (Republic of Kazakhstan, Kosshy)

THE CURRENT STATE OF COUNTERING INFLUENCE PEDDLING IN THE REPUBLIC OF KAZAKHSTAN

Annotation. In the article, the authors consider the problematic issue of criminalizing influence peddling in the legislation of the Republic of Kazakhstan. Article 18 of the UN Convention against Corruption notes the need to criminalize influence peddling in domestic legislation. Due to the fact that Kazakhstan has ratified this document, this issue is relevant. It should be noted that in many countries this crime is legally fixed. At the same time, the form of their fixation is different. Despite the fact that international standards recommend the introduction of the crime in question into legislation, however, the past reports of several rounds of monitoring of the Istanbul Anti-Corruption Action Plan indicate a duty. At the same time, the Concept of the Anti-Corruption Policy of the Republic of Kazakhstan for 2022-2026 notes that, in order to achieve significant progress in combating corruption and ensuring the inevitability of responsibility, Kazakhstan will have to join new international legal instruments, including the Council of Europe Convention on Criminal Liability for Corruption and the Organization for Economic Cooperation and Development Convention on Combating Bribery of Foreign Officials. persons involved in international commercial transactions that are mandatory. Accordingly, the authors propose to consider the possibility of criminalizing influence peddling in domestic legislation.

Keywords: Convention, corruption, influence peddling, recommendations, criminalization, criminal act, legislative measures, criminal liability.

 

Введение. За годы независимости Казахстан провел значительные реформы в сфере противодействия коррупции.

Но, несмотря на это, ряд рекомендаций международного сообщества, по раз­лич­ным причинам, остаются не выполненными Казахстаном до настоящего времени.

В контексте настоящей научной работы речь пойдет о криминализации тор­говли влиянием, в той трактовке, которая закреплена в двух международных актах — Конвенции ООН против коррупции от 31 октября 2003 года и Конвенции Совета Европы «Об уголовной ответственности за коррупцию» от 27 января 1999 года.

Материалы и методы. В статье на основании нормативно-правовых актов ратифицированных и принятых Республикой Казахстан рассмотрены проблемные вопросы криминализации торговли влиянием, применяя методы синтеза, анализа, сравнения.

Обсуждение и результаты. К Конвенции ООН против коррупции Казахстан присоединился в 2008 году[1].

Статья 18 указанной конвенции, как и ст. 12 Конвенции Совета Европы назы­вается в русском официальном переводе «Злоупотребление влиянием в корыстных целях», хотя дословный перевод «Trading in influence» именно «торговля влия­нием», как мы и будем в дальнейшем именовать это явление для целей настоящей научной работы. В различных мониторинговых миссиях также используется по­нятие «торговля (злоупотребление) влиянием», что также будет тождественно принятому нами в контексте этой работы термину «торговля влиянием».

Согласно статье 18 Конвенции, «Каждое Государство-участник рассматривает возможность принятия таких законодательных и других мер, какие могут по­требоваться, с тем чтобы признать в качестве уголовно наказуемых следующие деяния, когда они совершаются умышленно:

1. a) обещание, предложение или предоставление публичному должностному ли­цу или любому другому лицу, лично или через посредников, какого-либо не­пра­вомерного преимущества, с тем чтобы это публичное должностное лицо или такое другое лицо злоупотребило своим действительным или предполагаемым влиянием с целью получения от администрации или публичного органа Государства-участ­ника какого-либо неправомерного преимущества для первоначального инициатора таких действий или любого другого лица;
2. b) вымогательство или принятие публичным должностным лицом или любым другим лицом, лично или через посредников, какого-либо неправомерного пре­иму­щества для себя самого или для другого лица, с тем чтобы это публичное долж­ностное лицо или такое другое лицо злоупотребило своим действительным или предполагаемым влиянием с целью получения от администрации или публичного органа Государства-участника какого-либо неправомерного преимущества.

То есть, из буквального толкования нормы, сам факт присоединения Казах­ста­на к указанной конвенции не обязывает страну императивно криминализировать нормы ст. 18 в свое законодательство, поскольку применена конструкция «рас­сматривает возможность принятия таких законодательных мер…».

Это важно для понимания дальнейших действий властей.

Следующим международным документом, как указано выше, является Кон­вен­ция Совета Европы об уголовной ответственности за коррупцию.

Ее статья 12 гласит «Каждая Сторона принимает такие законодательные и иные меры, которые могут потребоваться для того, чтобы квалифицировать в ка­че­стве уголовных преступлений в соответствии с ее внутренним правом обещание, предложение или предоставление, прямо или косвенно, какого-либо неправо­мер­ного преимущества любому лицу, которое утверждает или подтверждает, что оно может оказать неправомерное влияние на принятие решения каким-либо лицом, упомянутым в статьях 2, 4-6 и 9-11, за вознаграждение, независимо от того, пре­доставляется ли такое преимущество ему самому или кому-либо еще, а также прось­бы, принятия или согласия с предложением или обещанием предоставить такое преимущество за вознаграждение, независимо от того, оказано ли такое влияние и был ли получен в результате предположительно оказанного влияния желаемый результат».

Как видим, положения ст. 12 этой Конвенции носят императивный характер. Государство, которое присоединится к конвенции, обязано принять такие меры, которые могут потребоваться для имплементации этой нормы.

Данная конвенция Казахстаном не ратифицирована.

Однако, действующая Концепция антикоррупционной политики Республики Казахстан на 2022-2026 гг. отмечает, что для достижения существенного прогресса в противодействии коррупции и обеспечения неотвратимости ответственности Ка­захстану предстоит присоединиться к новым международным правовым инстру­мен­там — Конвенции Совета Европы об уголовной ответственности за коррупцию и Конвенции ОЭСР по борьбе с подкупом иностранных должностных лиц при осуществлении международных коммерческих сделок.

Таким образом, на сегодняшний день вектор государственной политики в про­тиводействии коррупции направлен, в том числе и на криминализацию в будущем положений о торговле влиянием.

А пока этого не произошло, рассмотрим, как развивались в современной исто­рии отношения страны с различными международными миссиями по мониторингу состояния борьбы с коррупцией.

Ключевая мониторинговая миссия в рассматриваемом вопросе — Стамбуль­ский план действий по борьбе с коррупцией (СПД). Об этой программе экспертной оценки подробно изложено в методике оценивания каждого раунда мониторинга. В настоящее время в ней участвует 10 стран (Армения, Азербайджан, Грузия, Ка­захстан, Кыргызстан, Молдова, Монголия, Украина, Узбекистан и Таджикистан). Казахстан присоединился к данной инициативе в 2004 году. Первые рекомендации были предоставлены стране в 2005 году и первый окончательный отчет о выпол­нении этих рекомендаций принят 28 сентября 2007 года.

Последний, 5 раунд мониторинга для Казахстана завершился 17 сентября 2024 года.

Первый раунд мониторинга (отчет о мониторинге утвержден на седьмой встрече Стамбульского плана действий по борьбе с коррупцией 28 сентября 2007 г., в штаб-квартире ОЭСР в Париже) не содержит каких-либо рекомендаций стране по криминализации торговли влиянием.

Второй раунд мониторинга (Отчет был утвержден на пленарном заседании Стамбульского плана действий 29 сентября 2011 г. в штаб-квартире ОЭСР в Па­риже).

В нем впервые содержится рекомендация для Казахстана о необходимости криминализации торговли влиянием. Она звучит следующим образом: «Привести положения об уголовной ответственности за коррупционные правонарушения в соответствие с международными стандартами, а именно: — установить уголовную ответственность за: обещание/предложение взятки, принятие обеща­ния/пред­ло­жения взятки, а также за просьбу взятки как окон­чен­ные составы коррупционных преступлений в публичном и частном секторах; дачу взятки и коммерческий подкуп в пользу третьих лиц; торговлю (злоупотребление) влиянием».

Также в отчете мониторинговой группой анализируются и не принимаются до­воды Казахстана, содержащиеся в ответах на опросник 2 раунда, о том, что у нас в стране торговля влиянием криминализирована в отдельных статьях уголовного кодекса (злоупотребление полномочиями, превышение власти и должностных полномочий, посредничество во взяточничестве)

В частности, отмечается, что «Злоупотребление/торговля влиянием остается не криминализированым в полном объеме, несмотря на утверждение обратного в от­ветах Казахстана на вопросник второго раунда. Статья 307 УК «Злоупотреб­ле­ние должностными полномочиями» и ст. 308 «Превышение власти или должно­ст­ных полномочий» не охватывают всех элементов состава преступления «Злоупот­реб­ле­ние влиянием в корыстных целях», предусмотренного ст. 18 Конвенции ООН против коррупции. В частности, действия «любых других лиц», не относящихся к категории «лиц, выполняющих государственные функции, или приравненных к ним лиц» вообще не криминализированы. Нельзя считать ответственностью за зло­употребление влиянием и предусмотренное статьей 313 УК «посредничество во взя­точничестве», под которым понимается действие лица, которое, действуя по поручению взяткодателя или взяткополучателя, непосредственно передает пред­мет взятки (п. 5 Нормативного постановления Верховного Суда РК №9). Тогда как преступление злоупотребления влиянием должно предусматривать ответствен­ность за обещание/предложение/передачу незаконного преимущества лицу, ко­то­рое утверждает, что может оказать незаконное влияние на служебное лицо, а также просьбу/получение/принятие предложения или обещания такого преимущества за такое влияние — независимо от того, было ли в действительности оказано такое влияние или привело ли оказанное влияние к нужному результату».

Третий раунд мониторинга (Отчет о мониторинге утвержден на пленарном заседании Стамбульского плана действий 10 октября 2014 г. в штаб-квартире ОЭСР в Париже).

Отчет содержит анализ прогресса, достигнутого Республикой Казахстан в про­ведении антикоррупционных реформ и исполнении рекомендаций, полу­чен­ных во время второго раунда мониторинга в рамках Стамбульского плана дейст­вий в сентябре 2011 года.

В части торговли влиянием в отчете указано, что «Органы власти Казахстана указывают, что статья 18 (Злоупотребление влиянием в корыстных целях) Конвен­ции ООН против коррупции не подлежит обязательной криминализации правона­ру­шения. В соответствии с требованиями данной статьи государства должны рас­смотреть возможность признания злоупотребления влиянием в качестве уголовно наказуемого деяния. Данный вопрос был рассмотрен в рамках подготовки нового проекта УК РК.

Согласно Конвенции ООН против коррупции, установление уголовной ответ­ст­венности за данное деяние действительно является факультативным. Однако мо­ниторинг Стамбульского плана действий не является мониторингом исполнения исключительно положений, включенных в Конвенцию ООН, тем более только ее обязательных положений. Мониторинг СПД основывается на широком перечне стан­дартов. И Конвенция ООН является только одним из них. Так, например, зло­употребление («торговля») влиянием является обязательным для стран-участниц согласно Конвенции Совета Европы об уголовной ответственности за коррупцию (ст. 12). В целом, как отмечается в Итоговом докладе СПД за 2009-2013 гг. (стр. 77), «поскольку механизм мониторинга в рамках Стамбульского плана дей­ст­вий формально не ограничен рамками каких-либо конвенций и охватывает ши­рокие международные стандарты в сфере борьбы с коррупцией, то при его прове­дении злоупотребление влиянием рассматривалось как стандарт, который должен быть реализован всеми странами Стамбульского плана действий». Поэтому Казах­ста­ну была дана эта рекомендация, с которой он согласился, проголосовав за ут­вер­ж­дение отчета о втором раунде мониторинга. В ответах на вопросник Казах­стан также ссылается на такие составы преступлений, как «Злоупотребление долж­ностными полномочиями» (ст. 307 УК) и «Превышение власти или должностных полномочий» (ст. 308). Однако еще в Отчете о втором раунде мониторинга СПД бы­ло отмечено, что эти составы не охватывают всех элементов состава пре­ступ­ления «Злоупотребление влиянием в корыстных целях», предусмотренного ст. 18 Конвенции ООН против коррупции.

Новый Уголовный кодекс РК также не содержит рекомендованного состава преступления «злоупотребления влиянием».

Кроме того, в отчете также указано, что «Согласно положениям Конвенции ООН против коррупции об установлении уголовной ответственности за отдельные деяния (статьи 15-16, 18-19, 21) предметом преступлений взяточничества и торговли влиянием является не «имущество», а «неправомерное преимущество». Тер­мин «неправомерное преимущество» в Конвенции ООН не определяется, однако в Руководстве для законодательных органов по осуществлению КООНПК (параграф 196) указывается, «уголовное наказание должно распространяться на те случаи, когда ни подарки, ни другие материальные предметы не предлагаются.

Таким образом, неправомерное преимущество может представлять собой не­что материальное или нематериальное и иметь денежное или неденежное выра­жение». Таким образом, понятие “преимущество” должно включать выгоды нема­те­риального характера (т.е. выгоды, которые не представляют собой физический объект и ценность которых не подлежит точному измерению) и/или неденежного характера (т.е. не относящиеся к деньгам или не состоящие из них).

Как отмечается в Пояснительном докладе к Конвенции Совета Европы по уголовной ответственности за коррупцию, важным аспектом при признании пре­имущества неправомерным является то, что правонарушитель (или любое другое лицо, например, его родственник) оказывается в лучшем положении, чем до со­вер­шения преступления, а также то, что он не имеет права на данную выгоду.

Примеры преимуществ нематериального характера включают: сексуальные от­ношения; разрешение вопроса ускоренными темпами или другие формы пре­фе­ренций; лучшие карьерные возможности, включая повышение по службе и гори­зонтальный перевод на лучшую позицию внутри организации; символические или почетные преимущества, например, получение титула или отличий; позитивное ос­вещение в СМИ; получение именной стипендии или гранта на обучение; пре­до­с­тавление неоплачиваемой стажировки; сдача экзаменов в школе или прохож­дение других процедур отбора; т.д.

Практика некоторых стран СПД позволяет распространить понятие преиму­щества на любую выгоду, к которой может быть приложена рыночная ценность, что, таким образом, позволяет включать в это понятие некоторые нематериальные выгоды. Однако подобный подход не в полной мере удовлетворяет требования меж­дународных стандартов, поскольку для некоторых типов выгод не существует законного рынка (например, для проституции), а ценность других с трудом под­дается рыночной оценке (например, почетные звания).

Как указывалось в Отчете о втором раунде мониторинга Казахстана, предмет взяточничества в Казахстане по-прежнему ограничен выгодами материального характера. Более того, примечание 5 к ст. 307 УК, которое устанавливает перечень коррупционных преступлений, ограничивает эти преступления только случаями «получения лицами, их совершившими, имущественных благ и преимуществ». Такой же подход закреплен и в Нормативном постановлении № 9 Верховного Суда РК от 22 декабря 1995 г. о практике применения судами законодательства об ответ­ст­венности за взяточничество, пункт 2 которого устанавливает, что предметом взятки могут быть деньги, ценные бумаги, материальные ценности, оказываемые безвозмездно, но подлежащие оплате услуги, а также льготы, дающие право на имущество (производство строительных, ремонтных работ; предоставление са­на­тор­ных или туристических путевок, проездных билетов; предоставление на льгот­ных условиях ссуд или кредитов и т.п.)».

Таким образом, в третьем раунде мониторинга были подробно рассмотрены все доводы Казахстана в пользу нецелесообразности криминализации торговли влиянием и мотивированно опровергнуты. Также признаны не соответствующими международным стандартам отдельные законодательно закрепленные понятия, в частности «взятка», что имеет прямое отношение к торговле влиянием.

В этой связи констатируем, что рекомендации в части торговли влиянием, данные Казахстану по итогам 2 раунда мониторинга, в ходе 3 раунда остались не выполненными.

Четвертый раунд мониторинга (Отчет был утвержден на заседании Сети ОЭСР 13 сентября 2017 года в Париже).

В Отчете не содержалось, по сути, ничего нового. Указано, что «В своем про­ме­жуточном отчете от сентября 2016 г. Казахстан отметил, что статья 18 Конвен­ции ООН против коррупции (Злоупотребление влиянием в корыстных целях) не требует обязательной криминализации этого правонарушения. В соответствии с тре­бованиями данной статьи государства должны рассмотреть возможность при­зна­ния злоупотребления влиянием в качестве уголовно наказуемого деяния. Дан­ный вопрос был рассмотрен в рамках подготовки нового проекта Уголовного ко­дек­са (2014 г.) и не был поддержан. Как отмечалось в Отчете третьего раунда по Казахстану, согласно Конвенции ООН против коррупции, установление уголовной ответственности за данное деяние действительно является факультативным. Одна­ко мониторинг Стамбульского плана действий не является мониторингом испол­не­ния исключительно положений, включенных в Конвенцию ООН, тем более только ее обязательных положений. Мониторинг СПД основывается на широком пе­речне стандартов, и Конвенция ООН является только одним из них. Так, напри­мер, злоупотребление («торговля») влиянием является обязательным для стран-участниц согласно Конвенции Совета Европы об уголовной ответственности за кор­рупцию (ст. 12). Поскольку механизм мониторинга СПД формально не ограни­чен какой-либо отдельной конвенцией и охватывает широкие международные ан­ти­коррупционные стандарты, преступление злоупотребления влиянием должно быть криминализировано во всех странах СПД, в том числе в Казахстане. При этом Казахстан согласился с этой рекомендацией, проголосовав за утверждение отчета о втором раунде мониторинга. Во время проведения третьего раунда мониторинга, Казахстан также ссылался на такие составы преступлений, как «Злоупотребление должностными полномочиями» и «Превышение власти или должностных полно­мочий». Однако еще в Отчете о втором раунде мониторинга СПД было отмечено, что эти составы не охватывают всех элементов состава преступления «Злоупо­треб­ление влиянием в корыстных целях», предусмотренного ст. 18 Конвенции ООН против коррупции.

Рассмотрев уголовное, уголовно-процессуальное законодательство и иные за­ко­но­дательные акты в сфере регулирования коррупционных преступных деяний, мониторинговая группа пришла к выводу что действующее законодательство Ка­зах­стана не содержит норм, которые в той или иной степени могли бы противо­речить установлению уголовной ответственности за торговлю влиянием и включе­нию ее в особую часть уголовного закона как отдельного состава преступления».

Вывод: Эта часть рекомендации остается не выполненной».

Пятый раунд мониторинга (Отчет от 4 декабря 2024 года).

В отчете лишь снова констатировано, что в Казахстане до сих пор не уста­нов­лена уголовная ответственность за торговлю влиянием и мониторинговая группа вновь рекомендовала это сделать. Также, в Отчете указано, что «дела о мошен­ни­че­стве, которые расследуются в совокупности с подстрекательством к взяточни­че­ст­ву, по сути являются делами о торговле влиянием, которая в Казахстане не кри­ми­нализирована».

Полагаем, что это утверждение мониторинговой группы может быть пра­виль­ным, учитывая, как много среди наших коррупционеров руководителей област­но­го и центрального звена. Все они, находясь на должностях, без сомнения имели ре­альные возможности для решения множества вопросов, пусть напрямую и не относящихся к их компетенции. Здесь следует учитывать и особенности мен­та­ли­тета, которые в стране признаются на бытовом уровне. О менталитете также была целая дискуссия в ходе состоявшегося 31 июля текущего года в Академии круглого стола по теме исследования. Отмечалось, что есть какая-то закономерность в том, что именно 5 центральноазиатских государств до настоящего времени не кримина­ли­зи­ровали торговлю влиянием. И эта закономерность напрямую связывалась с восточным менталитетом. Конечно, этого нет и не может быть ни в одном страно­вом Отчете этих 5 стран. Но полагаем, что эта версия заслуживает внимания и бо­лее пристального изучения научным сообществом и теми государственными орга­нами, которые ответственны за выстраивание правильного идеологического курса страны.

Помимо мониторинговой группы Стамбульского плана действий по борьбе с коррупцией, Казахстан подвергается оценке по вопросам коррупции и иными мо­ниторинговыми группами.

В частности, после присоединения Казахстана к ГРЕКО (16 января 2020 года), эта организация провела свой совмещенный первый и второй раунд оценки. Отчет об оценке по Казахстану принят ГРЕКО на 90-м пленарном заседании в Страсбурге 21-25 марта 2022 года.

В контексте данной научной работы он не представляет значительный инте­рес. Вопросы криминализации торговли влиянием там рассмотрены не были.

Есть еще один отчет, о котором следовало бы упомянуть в контексте рассма­триваемой темы.

Он называется «Альтернативный отчет. Выполнение рекомендаций Стам­бу­ль­ского плана действий по борьбе с коррупцией в Казахстане».

Был подготовлен в 2022 году в рамках проекта «Реализация системной, струк­ту­ри­ро­ванной и эффективной политики повышения деловой добропорядочности и развития корпоративного управления в Казахстане в соответствии со стандартами ОЭСР», реализуемого Палатой юридических консультантов «Kazakhstan Bar Association» в сотрудничестве с ОФ «Центр исследований правовой политики» (LPRC) при поддержке Siemens Integrity Initiative.

В нем отмечено, что «Январские события 2022 года в Алматы, Астане и дру­гих городах республики, стали драйвером для ускорения реформ, более эффектив­ного международного сотрудничества по возврату похищенных и выведенных ак­тивов. В этом году принята новая стратегия антикоррупционных реформ, прошел совмещенный первый и второй раунд мониторинга ГРЕКО. У казахстанцев есть определенный запрос на реформы — политические, экономические и социальные. В числе приоритетных реформ — искоренение коррупции как бытовой, так и сис­тем­ной во всех сферах экономики. Для эффективных реформ нужна политическая воля бороться с коррупцией бескомпромиссно, а также потенциал и ресурсы. На этом этапе мы видим, что многие инициативы, которые были рекомендованы меж­ду­народными донорами и организациями, до сих пор не реализованы в Казах­стане»[2].

Среди этих нереализованных инициатив отмечена и криминализация торговли влиянием.

Заключение. Таким образом, изучение современного состояния торговли влия­нием в Казах­ста­не показало, что, несмотря на многократные, с приведением исчерпывающих обос­нований, указания Казахстану в мониторинговых миссиях Стамбульского плана действий по борьбе с коррупцией на протяжении 15 лет, стра­но­вой подход в вопросе криминализации торговли влиянием, от миссии к миссии остается неиз­менным. По официальной версии, которая не раз была объек­том подробного раз­бо­ра экспертами и не поддержана ими — в отечественном за­ко­нодательстве эле­мен­ты торговли влиянием криминализованы в различных ста­тьях уголовного ко­декса — злоупотребление служебным положением, превыше­ние полномочий, по­средничество во взяточничестве.

Есть и еще один аргумент — необязательность криминализации, в соответст­вии с положениями Конвенции ООН против коррупции. Но и этот аргумент был подробно изучен и опровергнут международными экспертами.

Стоит отметить, что нами подробно были изучены все составы коррупцион­ных и должностных преступлений, содержащиеся в Уголовном кодексе Респуб­ли­ки Казахстан[3], и также пришли к мнению, что действующее казахстанское зако­но­дательство не позволяет привлечь к ответственности за торговлю влиянием. И имен­но поэтому, как справедливо отмечено в отчете 5 раунда мониторинга «дела о мошенничестве, которые расследуются в совокупности с подстрекательством к взяточничеству, по сути, являются делами о торговле влиянием, которая в Казах­стане не криминализирована».

Резюмируя все вышеизложенное, также стоит подчеркнуть то, о чем мы упо­ми­нали в самом начале. Действующая Концепция антикоррупционной политики Республики Казахстан на 2022-2026 годы[4] отмечает, что для достижения сущест­вен­ного прогресса в противодействии коррупции и обеспечения неотвра­ти­мос­ти ответственности Казахстану предстоит присоединиться к новым международным правовым инструментам — Конвенции Совета Европы об уголовной ответствен­ности за коррупцию и Конвенции ОЭСР по борьбе с подкупом иностранных долж­ностных лиц при осуществлении международных коммерческих сделок.

Таким образом, на сегодняшний день вектор государственной политики в про­тиводействии коррупции направлен, в том числе и на криминализацию в будущем положений о торговле влиянием.

 

Список литературы

1. Закон Республики Казахстан от 4 мая 2008 г. № 31-IV «О ратификации Конвенции ООН против коррупции» // http://online.zakon.kz
2. Альтернативный отчет. Выполнение рекомендаций стамбульского плана действий по борьбе с коррупцией в Казахстане. — Алматы, 2022. — 48 с. // chrome-extension://efaidnbmnnnibpcajpcglclefindmkaj/https://lprc.kz/wp-content/uploads/2024/01/lprc_alternative-report_oecd_2022_2024-01-11_web.pdf
3. Уголовный кодекс Республики Казахстан от 3 июля 2014 года № 226-V // http://online.zakon.kz
4. Указ Президента Республики Казахстан от 2 февраля 2022 г. № 802 «Об утверждении Концепции антикоррупционной политики Республики Казахстан на 2022-2026 годы и внесении изменений в некоторые указы Президента Республики Казахстан» // http://online.zakon.kz

References

1. Zakon Respubliki Kazakhstan ot 4 maya 2008 g. № 31-IV «O ratifikatsii Konventsii OON protiv korruptsii» // http://online.zakon.kz
2. Al’ternativnyy otchet. Vypolneniye rekomendatsiy stambul’skogo plana deystviy po bor’be s korruptsiyey v Kazakhstane. — Almaty, 2022. — 48 s. // chrome-extension://efaidnbmnnnibpcajpcglclefindmkaj/https://lprc.kz/wp-content/uploads/2024/01/lprc_alternative-report_oecd_2022_2024-01-11_web.pdf
3. Ugolovnyy kodeks Respubliki Kazakhstan ot 3 iyulya 2014 goda № 226-V // http://online.zakon.kz
4. Ukaz Prezidenta Respubliki Kazakhstan ot 2 fevralya 2022 g. № 802 «Ob utverzhdenii Kontseptsii antikorruptsionnoy politiki Respubliki Kazakhstan na 2022-2026 gody i vnesenii izmeneniy v nekotoryye ukazy Prezidenta Respubliki Kazakhstan» // http://online.zakon.kz

---

МРНТИ 10.71.35/10.79.00

УДК 343.163

Абылхан Айсұлу Қыдырғалиқызы — магистрант Академии правоох­ра­ни­тельных органов при Генеральной прокуратуре РК 2024 г. (Республика Казахстан, г. Косшы);

Медиев Ринат Амангельдыевич — научный руководитель, старший препо­да­ватель кафедры специальных юридических дисциплин Института послевузов­ского образования Академии правоохранительных органов при Генеральной проку­ратуре РК, совет­ник юстиции, доктор (PhD), ассоциированный профессор (доцент) (Республика Казахстан, г. Косшы)

ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ И ПРАКТИЧЕСКИЕ ОСОБЕННОСТИ ПРОКУРОРСКОГО НАДЗОРА ЗА ЗАКОННОСТЬЮ ПРОИЗВОДСТВА НЕГЛАСНЫХ СЛЕДСТВЕННЫХ ДЕЙСТВИЙ В РЕСПУБЛИКЕ КАЗАХСТАН

Аннотация. В магистерской диссертации рассматриваются теоретические и прак­тические особенности прокурорского надзора за законностью производства негласных следственных действий в Республике Казахстан. Диссертация состоит из введения, двух основных разделов, шести входящих в них подразделов и заклю­чения.

В работе были сделаны акценты на процессуальные полномочия прокурора при осуществлении прокурорского надзора за законностью производства неглас­ных следственных действий в уголовном судопроизводстве Республики Казахстан и правовые основы совершенствования прокурорского надзора за законностью про­изводства негласных следственных действий в Республике Казахстан.

В данном номере журнала читателю представлен первый раздел «Процессу­аль­ные полномочия прокурора при осуществлении прокурорского надзора за законностью производства негласных следственных действий в уголовном судо­про­изводстве Республики Казахстан», состоящий из трех подразделов. А именно будут рассмотрены вопросы, касающиеся функций и полномочий прокурора, а так­же вопросы прокурорского надзора за взаимодействием следователя и опера­тив­ных подразделений при производстве негласных следственных действий в уголовном судопроизводстве Республики Казахстан.

Ключевые слова: прокурор, полномочия, надзор, негласные следственные действия, досудебное расследование, оперативно-розыскная деятельность, закон­ность, материалы.

Абылхан Айсұлу Қыдырғалиқызы — ҚР Бас прокуратурасы жанындағы Құқық қорғау органдары академиясының магистранты 2024 ж. (Қазақстан Рес­пуб­ликасы, Қосшы қ.);

Медиев Ренат Амангельдіұлы — ғылыми жетекші, Қазақстан Респуб­ли­касы Бас Прокуратурасының жанындағы Құқық қорғау органдары академиясы­ның жо­ғары оқу орнынан кейінгі білім беру Институтының арнайы заң пәндері кафед­расының аға оқытушысы, әділет кеңесшісі, докторы (PhD), қауымдастырылған профессор (доцент) (Қазақстан Республикасы, Қосшы қ.)

ҚАЗАҚСТАН РЕСПУБЛИКАСЫНДА ЖАСЫРЫН ТЕРГЕУ ӘРЕКЕТТЕРІН ЖҮРГІЗУДІҢ ЗАҢДЫЛЫҒЫН ПРОКУРОРЛЫҚ ҚАДАҒАЛАУДЫҢ ТЕОРИЯЛЫҚ ЖӘНЕ ПРАКТИКАЛЫҚ ЕРЕКШЕЛІКТЕРІ

Түйін. Магистрлік диссертацияда Қазақстан Республикасында жасырын тер­геу әрекеттерін жүргізудің заңдылығын прокурорлық қадағалаудың теориялық және практикалық ерекшеліктері қарастырылады. Диссертация кіріспеден, екі не­гізгі бөлімнен, оларға кіретін алты кіші бөлімнен және қорытындыдан тұрады.

Жұмыста Қазақстан Республикасының қылмыстық сот ісін жүргізудегі жасы­рын тергеу әрекеттерінің заңдылығын прокурорлық қадағалауды жүзеге асыру ке­зін­дегі прокурордың іс жүргізу өкілеттіктеріне және Қазақстан Республикасында жасырын тергеу әрекеттерінің заңдылығын прокурорлық қадағалауды жетілдіру­дің құқықтық негіздеріне баса назар аударылды.

«Қазақстан Республикасының қылмыстық сот ісін жүргізуде жасырын тергеу әрекеттерін жүргізудің заңдылығын прокурорлық қадағалауды жүзеге асыру кезін­дегі прокурордың іс жүргізу өкілеттіктері» деген бірінші бөлім үш кіші бөлімнен тұрады және ол оқырманға журналдың осы санында ұсынылады. Атап айтқанда, про­курордың функциялары мен өкілеттіктеріне қатысты мәселелер, сондай-ақ Қазақстан Республикасының қылмыстық сот ісін жүргізуде жасырын тергеу әре­кет­терін жүргізу кезінде тергеуші мен жедел бөлімшелердің өзара іс-қимылын прокурорлық қадағалау мәселелері қаралатын болады.

Түйінді сөздер: прокурор, өкілеттіктер, қадағалау, жасырын тергеу әре­кеттері, сотқа дейінгі тергеу, жедел-іздестіру қызметі, заңдылық, материалдар.

Abylkhan Aisulu Kydyrgalikyzy — master’s student at the Academy of law enfor­cement agencies under the General prosecutor’s office of the Republic of Kazakhstan, 2024 (Republic of Kazakhstan, Kosshy);

Mediyev Renat Amangeldyevich — academic advisor, senior lecturer department of specialized legal disciplines Institute of postgraduate education Academy of law enfor­cement agencies under the Prosecutor General’s Office of the Republic of Kazakhstan, justice advisor, doctor (PhD), associate professor (Republic of Kazakhstan, Kosshy)

THEORETICAL AND PRACTICAL FEATURES OF PROSECUTORIAL SUPERVISION OF THE LEGALITY OF COVERT INVESTIGATIVE ACTIONS IN THE REPUBLIC OF KAZAKHSTAN

Annotation. The master’s thesis examines the theoretical and practical features of prosecutorial supervision over the legality of undercover investigative actions in the Republic of Kazakhstan. The dissertation consists of an introduction, two main sections and six subsections included in them, a conclusion, and a list of sources used.

The work focused on the procedural powers of the prosecutor in the implementation of prosecutorial supervision over the legality of covert investigative actions in criminal proceedings of the Republic of Kazakhstan and the legal basis for improving prosecutorial supervision over the legality of covert investigative actions in the Republic of Kazakhstan.

In this issue of the journal, the reader is presented with the first section, “Procedural powers of the prosecutor in the implementation of prosecutorial supervision over the legality of covert investigative actions in criminal proceedings in the Republic of Kazakhstan,” consisting of three subsections. Specifically, the issues related to the functions and powers of the prosecutor will be considered, as well as issues of prosecutorial supervision over the interaction of the investigator and operational units during covert investigative actions in criminal proceedings in the Republic of Kazakhstan.

Keywords: prosecutor, powers, supervision, covert investigative actions, pre-trial investigation, operational-search activities, legality, materials.

 

ВВЕДЕНИЕ

Актуальность проводимого исследования. Специфика негласных след­ст­венных действий состоит в том, что она в значительной мере носит негласный ха­рактер и осуществляется с использованием форм и методов оперативно-розыскной деятельности, сведения о которых составляют служебную, военную или госу­дар­ст­венную тайну на основании Закона Республики Казахстан «О государственных секретах»[1]. Эта специфика предопределила необходимость ограничения круга прокуроров, надзирающих за законностью производства негласных следственных действий в Республике Казахстан. В п. 24 Правил проведения негласных следст­вен­ных действий (далее — НСД) указывается, что надзор за соблюдением закон­нос­ти при прове­дении НСД осуществляют Генеральный Прокурор Республики Казахстан и подчиненные ему прокуроры[2].

Регламентация Уголовного процессуального законодательства в ситуации про­ведения процессуальных, следственных и негласных следственных действий ограничивает временно права и свободы граждан, включая использование прину­дительных мер и вмешательство в личную жизнь, а также ограничения в частном общении. Данные ограничения реализуются через применение процессуального принуждения и мер пресечения в отношении подозреваемых. Важным механизмом в данном контексте является обеспечение прокурорского надзора в форме про­цес­суального руководства за проведением негласных следственных действий, обеспе­чиваемого процессуальными гарантиями.

Действующий на данный момент Уголовно-процессуальный кодекс Респуб­ли­ки Казахстан (далее — УПК РК) предусматривает новые нормы прокурорского надзора в области процессуального руководства досудебным расследованием.

Тем самым, прокурор осуществляет надзор в форме процессуального руковод­ст­ва при проведении следственных и негласных следственных мероприятий, обес­печивая при этом гарантии их законного проведения, а также прекращает их в слу­чае нарушения закона.

Проблемы, возникшие в теории и практике уголовного процесса, поднимают вопрос о необходимости дальнейшего усовершенствования прокурорского над­зо­ра и процессуального руководства в ходе досудебного расследования. Научные де­баты по вопросам процессуальной деятельности прокурора в уголовном судо­про­из­водстве, а также обеспечения надзора во время проведения негласных след­ст­венных мероприятий, установленных в УПК РК, требуют тщательного теоретичес­кого исследования.

Оценка современного состояния решаемой научной проблемы или прак­ти­ческой задачи. Различным аспектам особенности прокурорского надзора за законностью производства негласных следственных действий посвятили свои ис­сле­дования отечественные ученые: Н. М. Абдиров, А. Ш. Аккулев, А. Н. Ахпанов, И. Ш. Бор­чашвили, Б. Б. Дембаев, Н. О. Дулатбеков, У. С. Жекебаев, Б. Ж. Жуну­сов, Е. И. Каиржанов, К. С. Лакбаев, Г. С. Мауленов, А. Х. Миндагулов, Р. А. Ме­ди­ев, М. С. Нарикбаев, Б. М. Нургалиев, Р. Т. Нуртаев, Е. А. Онгарбаев, С. М. Рах­метов, И. И. Рогов, Н. Н. Турецкий, а также ближнего зарубежья: С. А. Альперт, С. М. Гусаров, А. Ф. Смирнов, О. В. Химичева, и другие.

В данных исследованиях освещаются как комплексные, так и отдельные во­про­сы прокурорского надзора за законностью производства негласных след­ст­венных действий в Республике Казахстан. На данный момент выводы и рекомен­да­ции, предложенные авторами, остаются актуальными. Так как в диссерта­ци­он­ном исследовании рассматриваются вопросы теоретических и практических осо­бен­ностей прокурорского надзора за законностью производства негласных след­ст­вен­ных действий в Республике Казахстан.

Цель, задачи, объект и предмет исследования.

Целью данного исследования является рассмотрение теоретических и практи­че­ских особенностей прокурорского надзора за законностью производства не­гласных следственных действий, и разработка рекомендации по организации про­курорского надзора за законностью производства негласных следственных дейст­вий в Республике Казахстан.

Задачи исследования:

• изучение функции прокурора при осуществлении прокурорского надзора за законностью производства негласных следственных действий в уголовном судо­про­изводстве Республики Казахстан;
• изучение проблемы прокурорского надзора за взаимодействием следователя и оперативных подразделений при производстве негласных следственных дейст­вий в уголовном судопроизводстве Республики Казахстан;
• анализ правового регулирования прокурорского надзора за законностью про­изводства негласных следственных действий в уголовном судопроизводстве Рес­публики Казахстан;
• выработка предложений и рекомендаций по совершенствованию правового регулирования прокурорского надзора за законностью производства негласных след­ственных действий в уголовном судопроизводстве Республики Казахстан.

Объектом диссертационного исследования является правовые отношения, скла­дывающиеся в процессе организации и осуществления прокуратурой Респуб­лики Казахстан высшего надзора за законностью производства негласных след­ст­венных действий в процессе досудебного расследования.

Предметом исследования выступают: правовые нормы, правопримени­тель­ная практика, казахстанский и зарубежный опыт в сфере прокурорского надзора за законностью производства негласных следственных действий, а также пути их разрешения, статистические и аналитические данные, научные работы по данной тематике.

Методы и методологические основы проведения исследования. Методо­ло­гическую основу исследования составит совокупность общенаучных (анализ, син­тез, аналогия), частно-научных (исторический, статистический, социо­ло­ги­ческий) и специальных (сравнительно-правовой и формально юридический) мето­дов познания.

Обоснование научной новизны. Научная новизна диссертационного иссле­до­ва­ния заключается в том, что ранее комплексное исследование теоретических, законодательных и практических аспектов особенности прокурорского надзора за законностью производства негласных следственных действий в Республике Казах­стан, не осуществлялось.

Положения, выносимые на защиту.

1. Совместный приказ Министра внутренних дел Республики Казахстан от 12 декабря 2014 года № 892 «Об утверждении Правил проведения негласных след­ст­венных действий» — дополнить Параграф 2. «Получение и исполнение поручения по негласным следственным действиям», следующим абзацем:

9-1. В случае выявления во время проведения негласных следственных дей­ст­виях признаков уголовного правонарушения руководитель подразделения-испол­ни­теля безотлагательно направляет собранные фактические данные, в которых за­фиксированы противоправные деяния отдельных лиц и групп, ответственность за которые предусмотрена Уголовным кодексом Республики Казахстан, прокурору, ко­торый осуществляет надзор за соблюдением законности производства неглас­ных следственных действий, в рамках досудебного расследования в порядке, пре­дусмотренном Уголовно-процессуальным кодексом Республики Казахстан.

2. Совместный приказ Министра внутренних дел Республики Казахстан от 12 декабря 2014 года № 892 «Об утверждении Правил проведения негласных след­ст­венных действий» — дополнить Параграф 2. «Получение и исполнение поручения по негласным следственным действиям», следующим абзацем:

11-1. Уполномоченные подразделения правоохранительного или специаль­но­го государственного органа — подразделения, исполняющие поручение лица, про­из­водящего досудебное расследование, о проведении негласных следственных дей­ствий, не имеют права выходить за пределы поручения о проведении неглас­ных следственных действий.

3. В рамках дальнейшего совершенствования производства негласных следст­венных действий необходимо создание в Генеральной прокуратуре Республики Ка­захстан защищенного электронного реестра «дел негласных следственных дей­ствий», который предоставил бы прокуратуре возможность стать гарантом соблю­де­ния положений законодательства, предотвратить проведение негласных след­ст­венных действий с использованием форм и методов оперативно-розыскной дея­тель­ности в отношении одного лица различными подразделениями правоохрани­тель­ных и специальных органов.

Апробация и внедрение результатов. Выводы и предложения, содержащие­ся в диссертационном исследовании, могут быть использованы на законодатель­ном уровне в процессе совершенствования уголовного законодательства, также в правоприменительной практике следственных работников и в судебной практике.

Научные положения, сформулированные в диссертации, получили свою ап­ро­ба­цию. Данное диссертационное исследование выполнено на кафедре специаль­ных юридических дисциплин. Основные положения диссертации нашли свое отра­же­ние в опубликованных научных статьях: «Деятельность органов прокуратуры по осуществлению надзора за соблюдением законности при производстве не­глас­ных следственных действий в процессе досудебного расследования» и «Актуаль­ные вопросы обеспечения прокурорского надзора за законностью производства негласных следственных действий».

 

1. ПРОЦЕССУАЛЬНЫЕ ПОЛНОМОЧИЯ ПРОКУРОРА ПРИ ОСУЩЕСТВЛЕНИИ ПРОКУРОРСКОГО НАДЗОРА ЗА ЗАКОННОСТЬЮ ПРОИЗВОДСТВА НЕГЛАСНЫХ СЛЕДСТВЕННЫХ ДЕЙСТВИЙ В УГОЛОВНОМ СУДОПРОИЗВОДСТВЕ РЕСПУБЛИКИ КАЗАХСТАН

1.1. Функции прокурора при осуществлении прокурорского надзора за законностью производства негласных следственных действий в уголовном судопроизводстве Республики Казахстан

Согласно Конституционному Закону Республики Казахстан «О прокуратуре» от 5 ноября 2022 года № 155-VII ЗРК, прокуратура от имени государства в установ­ленных законом пределах и формах осуществляет высший надзор за соблюдением законности на территории Республики Казахстан (ч. 1 глава 1 ЗРК «О проку­ра­туре») (далее — Конституционный Закон Республики Казахстан)[3].

В п. 1 ч. 1 ст. 10 Конституционного Закона Республики Казахстан отмечено, что «прокурор в соответствии со своей компетенцией вправе осуществлять надзор, а именно запрашивать и получать дела негласных следственных действий, опе­ра­тивного учета, материалы, документы, ведомственные нормативные правовые ак­ты, другие необходимые сведения, за исключением сведений о личности конфи­ден­циальных помощников и штатных негласных сотрудников»[4].

Институт негласных следственных действий является новеллой в уголовно-процессуальном законодательстве Республики Казахстан, которая появилась в УПК РК, введенный с 1 января 20215 года. Что касается прокурорского надзора за соблюдением законности при проведении негласных следственных действий, не­об­ходимо отметить, что, прежде всего они регламентированы в главе 30 УПК Рес­публики Казахстан и в правилах проведения негласных следственных действий ут­вержденный совместным приказом Министра внутренних дел Республики Казах­стан от 12 декабря 2014 года № 892 (далее — Правила проведения НСД)[5].

Согласно правилам проведения негласных следственных действий, прокурор в ходе досудебного расследования вправе принести ходатайство на постановление санкционированного следственным судьей, кроме того:

• на санкционирование либо отказе в санкционировании негласных следствен­ных действий;
• на продление либо отказе в продлении сроков негласных следственных дей­ст­вий;
• на продление либо отказе в продлении сроков уведомления лица о про­ве­денных в отношении него негласных следственных действий;
• на согласие на неуведомление органом досудебного расследования лица о проведенных в отношении него негласных следственных действий либо отказе в даче органу досудебного расследования такого согласия;
• на отказ в удовлетворении ходатайства прокурора о прекращении негласных следственных действий;
• на прекращение негласных следственных действий, проведенных в порядке, установленном статьей 235 УПК Республики Казахстан, и недопустимости ис­по­ль­зования полученных результатов в качестве доказательств (Параграф 2 «Полу­че­ние и исполнение поручения по НСД»)[6].

Вместе с тем специфика негласных следственных действий состоит в том, что она в значительной мере носит негласный характер и осуществляется с исполь­зо­ванием форм и методов оперативно-розыскной деятельности (далее — ОРД), све­дения о которых составляют служебную, военную или государственную тайну на основании Закона Республики Казахстан «О государственных секретах»[7].

Вышеуказанная специфика предопределила необходимость ограничения кру­га прокуроров, надзирающих за законностью производства негласных следствен­ных действий в Республике Казахстан. В п. 24 Правил проведения негласных след­ст­венных действий указывается, что надзор за соблюдением законности при про­ве­дении негласных следственных действий осуществляют Генеральный Прокурор Республики Казахстан и подчиненные ему прокуроры[8].

Приказ Генерального прокурора Республики Казахстан № 178 «Об утверж­де­нии Инструкции по организации надзора за законностью уголовного пресле­до­вания» от 5 сентября 2022 года[9] за исполнением законности негласных следст­вен­ных действий установил вопросы:

• связанные с регистрацией в Единый реестр досудебного расследования (да­лее — ЕРДР) конфиденциальных и секретных сведений;
• инициирования, санкционирования и проведения негласных следственных действий по конфиденциальным и секретным ЕРДР;
• судебных актов, связанных с производством негласных следственных дей­ст­вий;
• соблюдения уполномоченными подразделениями правоохранительных или специальных государственных органов форм и методов оперативно-розыскной де­я­тельности;
• изучения не переданных лицу, осуществляющему досудебное расследо­ва­ние, результатов негласных следственных действий.

Уничтожения результатов негласных следственных действий осуществляют сотрудники подразделений оперативно-розыскной деятельности, контрразве­ды­ва­тельной деятельности и негласных следственных действий:

1) в Генеральной прокуратуре — Генеральный Прокурор, его заместители, на­чаль­ник, заместители и сотрудники Департамента по надзору за законностью опе­ра­тивно-розыскной, контрразведывательной деятельности (далее — КРД);

2) в прокуратурах областей — прокуроры областей либо лица, исполняющие их обязанности, их заместители, курирующие надзор за законностью оперативно-розыскной деятельности, контрразведывательной деятельности и негласных след­ст­венных действий, сотрудники подразделений оперативно-розыскной деятель­нос­ти, контрразведывательной деятельности и негласных следственных действий;

3) в горрайпрокуратурах — горрайпрокуроры либо лица, исполняющие их обя­занности, а также их заместители и сотрудники, на которых функционально возложен надзор за законностью оперативно-розыскной деятельности и негласных следственных действий.

Рассмотрим алгоритм действий прокурора за законностью негласных следст­венных действий.

Проверка законности следственных действий, не связанных с проведением не­гласных следственных действий, протокола исследования результатов негласных следственных действий, их оценки и использования в качестве доказательств в уго­ловном процессе, а также вопросов, связанных с уведомлением лиц о проведен­ных в отношении них негласных следственных действий и ознакомлении с не при­общёнными к материалам расследования сведениями, осуществляется сотрудни­ка­ми службы уголовного преследования (далее — подразделений УП)[10].

Проверка законности негласных следственных действий по поручению след­ст­венного судьи осуществляется подразделением УП во взаимодействии с подраз­де­лением оперативно-розыскной деятельности, контрразведывательной деятель­нос­ти и негласных следственных действий.

Проверки законности проведения негласных следственных действий осущест­в­ляются подразделениями оперативно-розыскной деятельности, контрразве­ды­ва­тельной деятельности и негласных следственных действий совместно с подраз­де­ле­ниями УП не реже одного раза в квартал.

В ходе проверок обеспечивается соблюдение конфиденциальности, режима секретности и других условий защиты сведений, содержащихся в представляемых материалах, послуживших основанием для санкционирования негласных след­ст­венных действий.

По делам, по которым приняты итоговые решения, сотрудники подразделений УП во взаимодействии с сотрудниками подразделений оперативно-розыскной де­я­тельности, контрразведывательной деятельности и негласных следственных дей­ст­вий ежеквартально проверяют соблюдение органом досудебного расследования требований части 1-1 статьи 240 УПК об уведомлении лица о проведенном в отно­шении него негласных следственных действий.

По уголовным делам, требующим сохранения конфиденциальности или режи­ма секретности, рассмотрение, подписание, согласование и утверждение процессу­аль­ных документов осуществляется сотрудниками подразделений УП, при необ­хо­димости, во взаимодействии с сотрудниками подразделений оперативно-ро­зы­ск­ной деятельности, контрразведывательной деятельности и негласных следствен­ных действий.

Производство негласных следственных действий с использованием форм и ме­то­дов оперативно-розыскной деятельности позволяют выявлять многочис­лен­ные тяжкие и особо тяжкие преступления, получать оперативную информацию, по­зволяющие в раскрытии и розыске преступников. Тем самым производство не­гласных следственных действий во многом затрагивают конституционные права и интересы граждан Республики Казахстан, с вероятностью нарушения прав на ча­ст­ную жизнь и семейные тайны граждан, надзор, за законность которого возла­га­ет­ся непосредственно на прокурора[11].

Согласно Конституционному Закону Республики Казахстан в компетенции направлений прокурорского надзора предусматривается надзор за исполнением законов органами, проводящими негласные следственные действия (в ст. ст. 9, 10, 34). Значение прокурорского надзора за законностью производства негласных след­ственных действий определяется несколькими моментами:

• во-первых, основным объемом информации негласных следственных дейст­вий, который добывается уполномоченными подразделениями правоохранитель­ных или специальных государственных органов;
• во-вторых, характером этой деятельности, являющейся преимущественно негласной.

В заключении можно отметить, что правовое регулирование негласных след­ст­венных действий развивается с учетом положительного международного опыта и нельзя утверждать, что законотворческий процесс завершен и определены опти­мальные границы процесса проведения негласных следственных действий.

На основании вышеизложенного, следует отметить следующее:

1. На наш взгляд, органы прокуратуры в деятельности по осуществлению надзора за соблюдением законности при производстве негласных следственных действий в процессе досудебного расследования в первую очередь внимание долж­ны уделять вопросам соблюдения органами, осуществляющими оперативно-розыскную деятельность, контрразведывательную деятельность и негласные след­ст­венные действия, конституционным правам человека, особенно правам на не­при­косновенность жилища, частной жизни, личной и семейной тайны, чести и достоинства, тайны личных вкладов, сбережений, переписки, телефонных пере­го­воров, почтовых, телеграфных и иных сообщений.
2. Прокурор обязан тщательно изучить планируемые к уничтожению материа­лы дел негласных следственных действий в полном объеме, включая и послужив­шие основанием для проведения оперативно-розыскной деятельности, контрразве­ды­вательной деятельности и негласных следственных действий.
3. Прокурор особое внимание должен уделять фактам незаконного хранения сведений, касающихся личной жизни, чести и достоинства личности, если в них не содержится информация о совершении запрещенных законом действий.

 

1.2. Полномочия прокурора при осуществлении прокурорского надзора за законностью производства негласных следственных действий в уголовном судопроизводстве Республики Казахстан

В соответствии с 22-м пунктом Плана действий по реализации избирательной программы Президента «Справедливый Казахстан — для всех и для каждого. Сей­час и навсегда» Генеральная прокуратура получила задачу усилить прокурорский контроль за соблюдением конституционных прав граждан[12].

Во II разделе Конституции Республики Казахстан (человек и гражданин) за­креплены права на:

• жизнь (статья 15);
• личную свободу (статья 16);
• судебную защиту своих прав и свобод, получение квалифицированной юри­дической помощи (статья 13);
• неприкосновенность частной жизни, личную и семейную тайну, защиту своей чести и достоинства (статья 18);
• тайну личных вкладов и сбережений, переписки, телефонных переговоров, почтовых, телеграфных и иных сообщений (статья 18);
• пользование родным языком и культурой (статья 19);
• свободное получение и распространение информации (статья 20);
• свободное передвижение по территории и выбора местожительства (статья 21);
• свободу труда, свободный выбор рода деятельности и профессии (статья 24);
• свободу предпринимательской деятельности (статья 26);
• создание семьи, материнство, отцовство и детство находятся под защитой государства (статья 27);
• охрану здоровья (статья 29) и т. д.[13]

В соответствии с Правилами проведения негласных следственных действий, утвержденными совместным приказом Министра внутренних дел Республики Казахстан от 12 декабря 2014 года № 892, прокурор в ходе досудебного рассле­до­ва­ния имеет право подать ходатайство о вынесении постановления санкции след­ст­венного судьи:

1. о санкционировании либо отказе в санкционировании негласных следствен­ных действий;
2. о продлении либо отказе в продлении сроков негласных следственных дей­ствий;
3. о продлении либо отказе в продлении сроков уведомления лица о прове­ден­ных в отношении него негласных следственных действий;
4. о согласии на неуведомление органом досудебного расследования лица о проведенных в отношении него негласных следственных действий либо отказе в даче органу досудебного расследования такого согласия;
5. об отказе в удовлетворении ходатайства прокурора о прекращении НСД;
6. о прекращении негласных следственных действий, проведенных в порядке, установленном статьей 235 настоящего Кодекса, и недопустимости использования полученных результатов в качестве доказательств.

Более того, в процессе досудебного расследования прокурор имеет право за­про­сить для проверки уголовные дела, документы и материалы от органов уголов­ного преследования, включая результаты оперативно-розыскных, контрразведыва­тель­ных мероприятий и негласных следственных действий. Он направляет уго­лов­ные дела, в которых истекли сроки для проведения дальнейшего расследования в соответствии с пунктом 9 статьи 193 Уголовно-процессуального кодекса Рес­пуб­лики Казахстан, а также может прекращать незаконные негласные следственные действия в соответствии с пунктами 7 и 9 статьи 231 Уголовно-процессуального кодекса Республики Казахстан (пункт 9-1 статьи 193 Уголовно-процессуального кодекса Республики Казахстан)[14].

В соответствии с положениями Конституционного закона Республики Казах­стан от 5 ноября 2022 года № 155-VII ЗРК «О прокуратуре», прокурор, в пределах своей компетенции, имеет право при осуществлении надзора запрашивать и полу­чать документы, материалы, дела негласных следственных действий, оператив­но­го учета, ведомственные нормативные правовые акты и прочие необходимые све­де­ния. Однако он обязан воздерживаться от раскрытия личности конфиденци­аль­ных помощников и штатных негласных сотрудников в соответствии с пунктом 21 части 1 статьи 10 Конституционного закона «О прокуратуре». Кроме того, про­ку­рор обязан прекращать незаконные оперативно-розыскные мероприятия и неглас­ные следственные действия согласно пункту 8 части 2 статьи 10 данного Закона[15].

Прокурор имеет полномочия прекратить негласные следственные действия, ох­ва­ченные пунктами 7 (негласное наблюдение за лицом или местом) и 9 (не­глас­ный контрольный закуп) статьи 231 Уголовно-процессуального кодекса Респуб­ли­ки Казахстан. Кроме того, в рамках надзора за законностью досудебного расследо­ва­ния и уголовного преследования, прокурор вправе прекратить незаконные не­гласные следственные действия, предусмотренные вышеуказанными пунктами, в соответствии с пунктом 9-1 части 1 статьи 193 Уголовно-процессуального кодекса Республики.

Вышеуказанные нормы о полномочии прокурора не нуждаются в каких-либо дополнительных пояснениях. Однако при реализации своих полномочий в сфере негласных следственных действий прокурор наделен следующими полномочиями:

В случае сомнений в достоверности предоставленной информации для санк­цио­нирования негласного следственного действия, следственный судья, утвердив постановление, имеет право в соответствии с частью второй статьи 234 Уголовно-процессуального кодекса Республики Казахстан в течение двадцати четырех часов поручить ее проверку процессуальному прокурору (согласно пункту 17 Норма­тив­ного постановления Верховного Суда «О санкционировании негласных следствен­ных действий»)[16].

В соответствии с правилами проведения негласных следственных действий, представление результатов этих действий осуществляется в соответствии с частью 16 Параграфа 3 данных правил. В соответствии с этим положением отмечается, что по результатам негласных следственных действий исполнительное подразделение обязано уведомить уполномоченного прокурора письменно не позднее двух суток с момента завершения данных действий [17].

Письменное уведомление содержит:

1. дату, место и время его составления;
2. номер уголовного дела, по которому проводилось негласные следственные действия;
3. какое вид негласных следственных действий и в какой срок проводилось;
4. подразделение, исполнившее поручение о проведении негласных следст­венных действий;
5. получены ли фактические данные, имеющие отношение к расследуемому делу, их краткая характеристика и переданы ли ему результаты негласных следст­венных действий.

Материалы, полученные в результате негласных следственных действий, пе­ре­даются с учетом соблюдения конфиденциальности[18].

Изучение результатов негласных следственных действий осуществляется ор­га­ном предварительного расследования в соответствии с требованиями статей 47 и 124 Уголовно-процессуального кодекса Республики Казахстан. При необходи­мос­ти в данный процесс могут быть вовлечены специалист и соответствующий со­трудник органа дознания (согласно части 1 статьи 238 Уголовно-процессуального кодекса Республики Казахстан).

По результатам исследования с соблюдением норм статей 47 и 199 Уголовно-процессуального кодекса Республики Казахстан составляется протокол, в котором отражаются выводы и результаты проведенного негласного следственного дейст­вия.

Фактическая (данные) информация, связанная с расследованием, включается в протокол в соответствии с частью 2 статьи 238 Уголовно-процессуального кодек­са Республики Казахстан.

Результаты негласных следственных действий, которые следователь или до­зна­ва­тель признали не обладающими доказательным значением в уголовном процессе, не включаются в материалы расследования. Они сохраняются в уполно­моченном подразделении правоохранительного или специального государствен­ного органа в условиях, исключающих доступ посторонних лиц, до окончатель­ного разрешения вопросов, предусмотренных соответствующими положениями частей 1-1 и шестой данной статьи. После этого производится уничтожение с сос­тавлением соответствующего акта, согласно части 1 статьи 240 Уголовно-про­цес­суального кодекса Республики Казахстан.

В данном контексте нами были рассмотрены полномочия прокурора при осу­ще­ствлении прокурорского надзора за законностью производства негласных след­ственных действий согласно уголовному законодательству Республики Казахстан.

Далее нами будут рассмотрены теоретические и практические особенности прокурорского надзора за законностью производства негласных следственных дей­ствий согласно уголовному законодательству Республики Казахстан.

Согласно юридическим источникам, полномочия прокурора при осуществле­нии надзора за соблюдением законов в области науки традиционно разделяются на три категории[19]:

1. Выявление нарушений законодательства, выявление их причин и факторов, способствующих этим нарушениям.
2. Устранение выявленных нарушений закона.
3. Предупреждение возможных нарушений закона.

Первая группа полномочий прокурора направлена на выявление нарушений закона, их причин и условий, а также на установление фактических данных о пра­вонарушениях. В зависимости от источника информации, используемого для обна­ру­жения правонарушений, прокурор может воспользоваться полномочиями, на­прав­ленными на непосредственное выявление фактов противоправных действий (или бездействия), запрос и изучение необходимых документов, получение инфор­мации от физических лиц, а также использование помощи специалистов[20].

Важно отметить, что несмотря на то, что прокурор имеет законное право сво­бодного доступа на территорию и в помещение объекта, подлежащего его надзору, часто возможности осуществления этого права могут быть ограничены различны­ми ведомственными инструкциями и пропускными режимами. Прокурорам не под­чиняются правила пропускного режима, требующие предварительного согла­со­вания визита представителя государства, выдачи пропусков и прочего. Никаких препятствий для осуществления данного права не только не должно, но и не может быть создано[21].

По запросу прокурора, руководители и должностные лица объектов, находя­щих­ся под его надзором, обязаны предоставить необходимые документы, матери­алы, статистические и иные данные на безвозмездной основе. Даже при наличии в документах конфиденциальных сведений, прокурор обязан соблюдать соответ­ст­вующие правила работы с такими документами, включая наличие необходимого уровня доступа. Данное обстоятельство не является основанием для отказа в удов­летворении его запросов[22].

Профессор И. С. Викторов в своих трудах подчеркивает «необходимость использования соответствующих специалистов прокурорами при решении задач по выявлению нарушений закона. Он выделяет важность того, чтобы такие спе­циалисты не имели личных заинтересованностей в результатах проверки и не находились в зависимости от лиц, ответственных за исполнение законов, которые подлежат проверке со стороны прокурора»[23].

Одним из основных полномочий прокурора в данном аспекте является осу­ще­ств­ление проверок по исполнению законов, что предполагает комплексное исполь­зование всех доступных ему прав и возможностей. Эти проверки могут разли­чать­ся по масштабу исследуемых вопросов, их содержанию, кругу объектов проверки, продолжительности периодов, охватываемых проверкой, а также по сложности установления фактов нарушений закона, их оценке и другим параметрам[24].

На основании вышеизложенного в рамках своей компетенции прокурорского надзора за законностью производства негласных следственных действий на по­стоянной основе должны подвергаться проверки:

• дело негласных следственных действий (далее — ДНСД), то есть докумен­таль­ные материалы, отражающие организацию проведения негласных следствен­ных действий по каждому конкретному уголовному делу;
• об уведомлении лиц, в отношении которого проводились негласные след­ст­венные действия. Так как в течение шести месяцев с даты принятия оконча­тель­ного решения по уголовному делу лицо, производившие досудебное расследова­ние, уведомляет лицо, в отношении которого проводились негласные следствен­ные действия. Уведомление содержит информацию о характере и времени прове­де­ния негласных следственных действий, но не предоставляет доступа к их резуль­татам.
• контроль за ведением, прекращением негласных следственных действий, уделяя особое внимание соблюдению законности в их проведении.
• срок ведения ДНСД и порядок его уничтожения, в соответствии с требо­ва­ниями статьи 240 УПК Республики Казахстан.

Также отметим, что в распоряжении прокурора могут появиться сведения, ука­зывающие на возможное привлечение несовершеннолетнего при проведении негласных следственных действий, что противоречит ведомственным актам орга­нов, ответственных за проведение таких действий. В таких случаях прокурор обя­зан организовать соответствующую проверку, не оставляя без реагирования ни один сигнал о нарушении требований нормативных правовых актов, регули­рую­щих условия привлечения граждан к сотрудничеству с органами, проводящими негласные следственные действия, конфиденциально и с использованием методов оперативно-розыскной деятельности.

В заключении отметим, что наибольший объем в работе прокурора по надзору за применением законов органами, осуществляющими негласные следственные действия, занимает проверка соблюдения установленного порядка проведения не­гласных следственных действий. К порядку проведения негласных следственных действий относятся — наличие предусмотренных ст. 232 УПК Республики Ка­захстан оснований для проведения негласных следственных действий.

 

1.3. Прокурорский надзор за взаимодействием следователя и оперативных подразделений при производстве негласных следственных действий в уголовном судопроизводстве Республики Казахстан

Согласно Конституционному закону Республики Казахстан «О прокуратуре» (далее — Конституционный закон РК «О прокуратуре»), прокурор в соответствии со своей компетенцией вправе давать указания по вопросам досудебного рассле­до­вания, оперативно-розыскной деятельности и негласных следственных дейст­вий, которые обязательны для исполнения руководителями и сотрудниками орга­нов, осуществляющих досудебное расследование, оперативно-розыскную деятель­ность, негласные следственные действия (п. 13 ч. 1 ст. 10 Конституционный закон РК «О прокуратуре»)[25].

Также в рамках УПК Республики Казахстан, как было отмечено выше, про­ку­рор получает для проверки от органов уголовного преследования уголовные дела, документы, материалы, в том числе результаты оперативно-розыскных, контр­раз­ведывательных меропри­ятий и негласных следственных действий, направляет уго­ловные дела, по которым прерваны сроки для производства дальнейшего рассле­до­вания (п. 9 ч. 1 ст. 193 УПК Республики Казахстан). В том числе прекращает незаконные негласные след­ст­венные действия, предусмотренные пунктами 7 и 9 статьи 231 настоящего Кодекса (п. 9-1 ч. 1 ст. 193 УПК Республики Казахстан), от­меняет незаконные постановления следователя, дознавателя, органа дознания, а также постановления и указания начальников следственного отдела и органа до­зна­ния, нижестоящего прокурора (п. 10 ч. 1 ст. 193 УПК Республики Казахстан) и дает указания по вопросам досудебного расследования, оперативно-розыскной де­я­тель­ности и негласных следственных действий, обязательные для исполнения ру­ководителями и сотрудниками органов, осуществляющих досудебное расследо­вание, оперативно-розыскную деятельность, негласные следственные действия (п. 13 ч. 1 ст. 193 УПК Республики Казахстан).

Прокурорский надзор осуществляется в одном и том же процессуальном по­ряд­ке, независимо от определенных различий между деятельностью органов до­зна­ния и следствия. Его формы остаются неизменными, независимо от принад­леж­ности следственного аппарата к определенному ведомству или органу дознания.

Вся перечисленная большая и многогранная работа прокуроров, их замести­те­лей, начальников структурных подразделений и помощников по надзору за за­конностью досудебного расследования для повышения эффективности прокурор­ского надзора довольно полно закреплена в Инструкции по организации надзора за законностью уголовного преследования, утвержденной приказом Генерального Прокурора Республики Казахстан за № 65 от 21 февраля 2023 года (далее — Ин­струк­ции по организации надзора)[26].

Согласно инструкции по организации надзора, Главе 5 «Надзор за закон­нос­тью проведения следственных действий»: руководитель органа прокуратуры несет персональную ответственность за обеспечение непрерывного надзора от начала до завершения расследования (ч. 13); уголовные дела, расследуемые органами анти­кор­рупционной службы, службы экономических расследований, а также дела об уголовных правонарушениях тяжкой и особо тяжкой категории изучаются каждые 15 суток с момента регистрации в ЕРДР вплоть до принятия итогового решения по делу; запрещается истребование у органов уголовного преследования бумажных материалов электронных уголовных дел, находящихся в производстве, прер­ван­ных или прекращенных производством, за исключением вещественных доказа­тельств и оригиналов документов, составленных на бумажных носителях до опре­де­ления электронного формата расследования[27].

Независимо от установленной в пункте 13 периодичности, проверка законнос­ти личного обыска, обыска, выемки, принудительного (безотлагательного) осмот­ра, эксгумации трупа, принудительного освидетельствования, получения образ­цов, уведомлений о временном ограничении распоряжения имуществом или при­ос­та­новлении совершения сделок и иных операций с имуществом, наложения ареста на движимое, недвижимое имущество, банковские счета, внеплановой про­вер­ки, документальной ревизии или иной служебной проверки производится в те­чение 24 часов с момента поступления копии соответствующего постановления или уведомления лица, осуществляющего досудебного расследование (ч. 14)[28].

Данный контекст подчеркивает нормативное положение, регулирующее про­це­дуры проверки законности различных правоохранительных мероприятий, таких как обыск, выемка, осмотр и другие следственные действия. Прокурором устанав­ли­вается жесткий срок в 24 часа для осуществления проверки законности данных процессов, независимо от периодичности, установленной в пункте 13. Такой под­ход направлен на обеспечение оперативности и защиты гражданских прав в про­цессе досудебного расследования. Также отражается стремление к соблюдению про­зрачности и справедливости при применении мер процессуального воздей­ст­вия, что является важным аспектом в системе правосудия.

Прокурором путем изучения всех материалов дела проверяется (ч. 15):

• законность и обоснованность проведенных за проверяемый период процес­суальных действий, затрагивающих права и свободы человека, интересы бизнеса и государства (обысков, выемок, наложений ареста на имущества и др.);
• соблюдение процессуальных сроков и порядка производства расследования.

По результатам изучения дела, прокурором:

• отменяются незаконные процессуальные решения;
• выносятся постановления о признании фактических данных, полученных с нарушениями требований УПК Республики Казахстан, недопустимыми в качестве доказательств;
• даются письменные указания по делу с установлением разумных сроков для осуществления досудебного производства.

Подытожим, что из проведенного прокурором анализа дела следует выделить его фокус на обеспечении законности и обоснованности процессуальных дейст­вий, оказывающих воздействие на права и свободы человека, интересы государ­ства. Прокурор акцентирует внимание на соблюдении процессуальных сроков и порядка расследования, выявляя и отменяя незаконные процессуальные решения. Он также принимает меры по исключению из доказательств фактических данных, полученных с нарушениями требований УПК Республики Казахстан. Кроме того, прокурор вырабатывает письменные указания с установлением разумных сроков для проведения досудебного производства. Такой подход прокурора свидетель­ствует о его стремлении к защите законности и прав граждан, а также к эффек­тив­ному осуществлению правосудия в рамках досудебного процесса[29].

В случае отсутствия нарушений законности, признаков волокиты или непол­ноты расследования, прокурором составляется заключение, которое утверждается руководителем органов прокуратуры настоящей Инструкции (ч. 16), по уголовным делам, расследуемым в режиме конфиденциальности, составляется заключение, не допускающее разглашение сведений.

В случае выявления нарушений требований УПК Республики Казахстан, по­влек­ших незаконное привлечение заведомо невиновного к уголовной ответствен­нос­ти, заведомо незаконное освобождение от уголовной ответственности, задер­жа­ние, заключение под стражу, а также связанных с провокацией преступления, принуждением к даче показаний, фальсификацией доказательств и др., прокуро­ром незамедлительно решается вопрос о регистрации материалов в ЕРДР в отно­ше­нии виновных должностных лиц (ч. 17).

В данном положении следует, что прокурор, осуществляя контроль за уголов­ны­ми делами, при отсутствии нарушений законности, признаков волокиты или не­полноты расследования, составляет заключение, которое подлежит утверждению руководителем прокуратурных органов. В случае расследования уголовных дел в режиме конфиденциальности, прокурор вырабатывает заключение, предотвра­щаю­щее разглашение информации. Однако, при выявлении нарушений УПК Рес­публики Казахстан прокурор немедленно решает вопрос о регистрации материа­лов в ЕРДР в отношении виновных должностных лиц, если выявлены нарушения, такие как незаконное привлечение невиновного к уголовной ответственности, не­законное освобождение от уголовной ответственности, задержание, заключение под стражу и другие преступные действия. Это свидетельствует о стремлении про­ку­рора к поддержанию законности и защите прав граждан, а также о его готов­ности принимать эффективные меры в случае выявления нарушений и злоупотреб­лений.

Прокурорами обеспечивается неукоснительное соблюдение установленного УПК Республики Казахстан порядка продления сроков досудебного расследо­вания. Причины продления сроков свыше 6 месяцев обсуждаются на оперативном совещании при прокуроре области с составлением соответствующего протокола (ч. 18).

Согласно Инструкции по организации надзора (Главе 13) прокурорский над­зор за законностью негласных следственных действий осуществляется в следую­щем порядке:

• проверка законности поручения и постановления о проведении негласных следственных действий;
• протокол исследования результатов негласных следственных действий;
• оценка и использование в качестве доказательств в уголовном процессе негласных следственных действий;
• вопросы, связанные с уведомлением лиц о проведенных в отношении них негласных следственных действий;
• ознакомление лиц по приобщённым к материалам расследования сведениями негласных следственных действий;
• рассмотрение ходатайства начальника следственного отдела на постанов­ле­ние следственного судьи (ст. 59 ч. 2 п. 8-1 УПК) осуществляющегося прокурорами уголовного преследования (далее — УП) (ч. 55).

В данном контексте можно отметить, что в Инструкции по организации над­зо­ра в Главе 13 систематизированы процессы прокурорского надзора за закон­но­с­тью негласных следственных действий. Определены последовательность прове­рок, которые прокуроры должны осуществлять в рамках данного вида деятель­нос­ти, начиная от законности поручения и постановления о проведении негласных след­ственных мероприятий и заканчивая рассмотрением ходатайств о поста­нов­лении следственного судьи. Такой подход направлен на обеспечение соблюдения законности и справедливости в процессе проведения негласных следственных действий. Важно отметить, что данный анализ позволяет прокурорам эффективно контролировать каждый этап таких действий, включая оценку результатов, ис­поль­зование полученных данных в уголовном процессе, уведомление заинте­ре­сованных лиц и обеспечение их доступа к соответствующей информации[30].

Проверка законности негласных следственных действий по поручению след­ст­венного судьи осуществляется процессуальным прокурором. При отсутствии процессуального прокурора, руководитель прокуратуры определяет сотрудника и поручает проведение проверки (ч. 56).

Процессуальным прокурором проверка законности негласных следственных действий осуществляется:

• вопросами, связанными с соблюдением форм и методов оперативно-розыск­ной деятельности при проведении негласных следственных действий;
• изучением не переданных лицу, осуществляющему досудебное расследова­ние, результатов негласных следственных действий;
• ознакомлением лиц с не приобщёнными к материалам расследования сведе­ниями о проведенных в отношении них негласных следственных действий;
• уничтожением результатов негласных следственных действий, которые вхо­дят в компетенцию прокуроров подразделений, осуществляющих надзор за закон­ностью оперативно-розыскных действий (ч. 57).

В данном контексте отметим, что ключевые аспекты надзора процессуального прокурора за законностью негласных следственных действий, осуществляя про­верку, фокусируются на соблюдении форм и методов оперативно-розыскной дея­тельности в процессе проведения негласных следственных действий. Важной час­тью его компетенции является изучение результатов негласных следственных дей­ствий, которые не были переданы лицу, осуществляющему досудебное рассле­дование, а также обеспечение ознакомления заинтересованных лиц с данными, не приобщенными к материалам расследования. Кроме того, процессуальный проку­рор имеет в своей компетенции уничтожение результатов негласных следственных действий, что подчеркивает его роль в контроле за соблюдением законности в сфе­ре оперативно-розыскной деятельности. Данный подход гарантирует, что неглас­ные следственные действия проводятся в соответствии с законом, с учетом прав и интересов всех сторон, что содействует справедливости и законности в уголовном процессе[31].

По делам, по которым приняты итоговые решения (прекращение уголовного дела или вынесение судом приговора), прокурорами УП и подразделений опера­тивно-розыскных действий ежеквартально совместно проверяется соблюдение тре­бований статьи 240 УПК Республики Казахстан об уведомлении лица о про­веденном в отношении него негласных следственных действий (ч. 58).

На основе проведенного анализа, охватывающего прокурорский надзор за вза­имо­действием следователя и оперативных подразделений в ходе проведения кон­фиденциальных следственных мероприятий в уголовном процессе Республики Ка­зах­стан, можно сделать выводы о характере и эффективности такого взаимо­дей­ст­вия в прошлом[32].

В соответствии с Уголовно-процессуальным кодексом Республики Казахстан отмечается, что процесс взаимодействия между оперативными сотрудниками и следователями в рамках следственных групп определен, однако не установлен статус оперативных подразделений, что становится важным в контексте осущест­вле­ния негласных следственных действий. Прокурор обязан осуществлять проку­рор­ский надзор в форме процессуального руководства, имея право доступа к ма­териалам, документам и другой информации, связанной с предварительным рас­сле­дованием. Кроме того, прокурор вправе давать указания и поручения следова­телю относительно проведения следственных и негласных следственных действий в установленные сроки. В случае проведения негласных следственных мероприя­тий прокурор обязан обеспечивать процессуальное руководство, согласовывать или отклонять ходатайства следователя о проведении таких мероприятий, либо самостоятельно представлять их перед следственным судьей[33].

1. Закон Республики Казахстан от 15 марта 1999 года N 349-1 «О государственных секретах» // https://adilet.zan.kz/rus/ docs/Z990000349_ (дата обращения: 15.09.2023 г.)
2. Совместный приказ Министра внутренних дел Республики Казахстан от 12 декабря 2014 года № 892 «Об утверждении Правил проведения негласных следственных дей­ствий» // https://adilet.zan.kz/rus/ docs/V14C0010027 (дата обращения: 15.09.2023 г.)
3. Конституционный закон Республики Казахстан «О прокуратуре» № 155-VII ЗРК от 5 ноября 2022 года // https://adilet.zan.kz/rus/docs/Z2200000155 (дата обращения: 15.09.2023 г.)
4. Там же.
5. Совместный приказ Министра внутренних дел Республики Казахстан от 12 декабря 2014 года № 892 «Об утверждении Правил проведения негласных следственных дей­ствий» // https://adilet.zan.kz/rus/ docs/V14C0010027 (дата обращения: 15.09.2023 г.)
6. Там же.
7. Закон Республики Казахстан от 15 марта 1999 года N 349-1 «О государственных секретах» // https://adilet.zan.kz/rus/ docs/Z990000349_ (дата обращения: 15.09.2023 г.)
8. Совместный приказ Министра внутренних дел Республики Казахстан от 12 декабря 2014 года № 892 «Об утверждении Правил проведения негласных следственных дей­ствий» // https://adilet.zan.kz/rus/ docs/V14C0010027 (дата обращения: 15.09.2023 г.)
9. Приказ Генерального Прокурора Республики Казахстан от 5 сентября 2022 года № 178 «Об утверждении Инструкции по организации надзора за законностью уголовного преследования» // https://online.zakon.kz/Document/?doc_id=36005979 (дата обращения: 15.09.2023 г.)
10. Там же.
11. Там же.
12. Указ Президента Республики Казахстан от 26 ноября 2022 года № 2 «О мерах по реализации предвыборной программы Президента Республики Казахстан «Справедливый Казахстан — для всех и для каждого. Сейчас и навсегда» // https://adilet.zan.kz/rus/docs/U2200000002 (дата обращения: 25.10.2023 г.)
13. Конституция Республики Казахстан. Конституция принята на республиканском референдуме 30 августа 1995 года // https://adilet.zan.kz/rus/docs/K950001000_ (дата обращения: 25.10.2023 г.)
14. Уголовно-процессуальный кодекс Республики Казахстан от 4 июля 2014 года № 231-V ЗРК // https://adilet.zan.kz/rus/ docs/K1400000231#z1696 (дата обращения: 25.10.2023 г.)
15. Конституционный закон Республики Казахстан от 5 ноября 2022 года № 155-VII ЗРК «О прокуратуре» // https://adilet.zan.kz/rus/docs/Z2200000155 (дата обращения: 25.10.2023 г.)
16. Нормативное постановление Верховного Суда Республики Казахстан от 11 декабря 2020 года № 5 «О санкционировании негласных следственных действий» // https://adilet.zan.kz/rus/docs/P200000005S (дата обращения: 25.10.2023 г.)
17. Совместный приказ Министра внутренних дел Республики Казахстан от 12 декабря 2014 года № 892 «Об утверждении Правил проведения негласных следственных дей­ствий» // https://adilet.zan.kz/rus/ docs/V14C0010027 (дата обращения: 15.09.2023 г.)
18. Там же.
19. Российский прокурорский надзор. — М.: Изд-во М. Ю. Тихомирова, 2000. С. 504.
20. Российский прокурорский надзор: Учебник / Под ред. А. Я. Сухарева. — М.: НОРМА, 2008. С. 181.
21. Организация работы городской (районной) прокуратуры: Метод. пос. — М., 2001. С. 136-137.
22. Настольная книга прокурора / Под общ. ред. С. Г. Кехлерова, О. С. Капинус. — М.: Академия Генеральной прокуратуры Российской Федерации, Издательство Юрайт, 2012 // https://base.garant.ru/58083944/ (дата обращения: 30.11.2023 г.)
23. Викторов И. С. Полномочия прокурора по выявлению нарушений закона и применению правовых средств реагирования на выявленные правонарушения: Метод. рек-ции. — М.: НИИ проблем укрепления законности и правопорядка, 2004. С. 11, 12.
24. Настольная книга прокурора / Под общ. ред. С. Г. Кехлерова, О. С. Капинус. — М.: Академия Генеральной прокуратуры Российской Федерации, Издательство Юрайт, 2012 // https://base.garant.ru/58083944/ (дата обращения: 30.11.2023 г.)
25. Конституционный закон Республики Казахстан «О прокуратуре» № 155-VII ЗРК от 5 ноября 2022 года // https://adilet.zan.kz/rus/docs/Z2200000155 (дата обращения: 15.09.2023 г.)
26. Приказ Генерального Прокурора Республики Казахстан от 21 февраля 2023 года № 65 «Об утверждении Инструкции по организации надзора за законностью уголовного преследования» // https://online. zakon.kz/Document/?doc_id=33556520 (дата обращения: 30.11.2023 г.)
27. Там же.
28. Там же.
29. Шаймуханов А. Д. Пределы прокурорского надзора за оперативно-розыскной деятельностью // Научные труды КЮИ МВД РК имени Б.Бейсенова. — 2003. — Вып. № 2 (8). — С. 110-115.
30. Лисандраенко А. А., Лавриненко Д. В. Негласные следственные действия в контек­сте защиты кон­ституционных прав и свобод участников уголовного производства // Форум права. — 2012. — №4. — С. 567-571.
31. Кравченко Е. Е. Место прокурорского контроля в системе негласных следственных (розыскных) действий // Наше право. — 2015. — № 1. — С. 85-90.
32. Кравченко Е. Е. Систематизация негласных следственных (розыскных) действий при осуществлении прокурорского надзора и контроля в уголовном производстве // Вестник Запорожского национального университета. — 2015. — № 1 (ІІ). — С. 208-214.
33. Медиев Р. А. Уголовно-процессуальный синтез следственных и оперативно-ро­зыск­ных полномочий следователя в условиях реформирования правовой системы Рес­публики Казахстан: Дис. PhD. — Караганда, 2015. — 188 с.

Продолжение в следующем номере